Алексеевский равелин в 1862-65 гг. (Из моих воспоминаний). - Русская старина, 1901, N 12, стр. 576.} Ни в коем случае нельзя игнорировать еще одно авторитетное..
Вопреки воле отца, без каких бы то ни было средств он вместе со своим товарищем, Соколовым, отправляется..
ние — или, как это еще назвать, не знаю, — произошло совершенно мгновенно, потому что моя голова еще кружилась от последнего, смертельного виража, а в ушах еще стоял гул мотора, когда я отк..
Появление нового лица в деревне — всегда событие. Когда летом 184… в богатом имении Ислаевых появился новый домашний учитель, уже сложившееся равновесие оказалось некоторым образом нарушенным или, во всяком случае, поколебленным.
С первого же дня полюбил Алексея Николаевича его ученик — десятилетний Коля Ислаев. Учитель смастерил ему лук, ладит воздушного змея, обещает научить плавать. А как ловко лазает он по деревьям! Это. вам не старый нудный Шааф, преподающий ему немецкий.
Легко и весело с новым учителем и семнадцатилетней воспитаннице Ислаевых Вере: ходили смотреть плотину, ловили белку, долго гуляли, много дурачились. Двадцатилетняя служанка Катя тоже заметила молодого человека и как-то переменилась к Матвею, ухаживающему за ней.
Но наиболее тонкие процессы произошли в душе хозяйки — Натальи Петровны Ислаевой. Её Аркадий Сергеевич постоянно занят, вечно что-то строит, усовершенствует, приводит в порядок. Наталье же Петровне чужды и скучны хозяйственные заботы мужа. Скучны и разговоры друга дома Ракитина, Да и вообще, он всегда под рукой, его не надо завоевывать, он совершенно ручной, неопасный: «Наши отношения так чисты, так искренни <…> Мы с вами имеем право не только Аркадию, но всем прямо в глаза глядеть…» И все-таки подобные отношения не совсем естественны. Его чувство так мирно, оно её не волнует….
Ракитин беспокоится, что в последнее время Наталья Петровна постоянно не в духе, в ней происходит какая-то перемена. Не по отношению ли к нему? При появлении Алексея Николаевича она явно оживляется. Это заметил и Шпигельский, уездный доктор, приехавший помочь Большинцову сосватать Веру. Претенденту сорок восемь лет, неуклюж, неумен, необразован. Наталья Петровна удивлена предложению: Вера так ещё молода… Однако, увидев, как Вера шепчет что-то Беляеву и оба смеются, она все же возвращается к разговору о сватовстве.
Все больше беспокоится Ракитин: не начинает ли он надоедать ей? Ничего нет утомительнее невеселого ума. У него нет иллюзий, но он надеялся, что её спокойное чувство со временем… Да, сейчас его положение довольно смешно. Вот Наталья Петровна поговорила с Беляевым, и сразу в лице живость и веселость, какой никогда не бывало после разговора с ним. Она даже по-дружески признается: этот Беляев произвел на нее довольно сильное впечатление. Но не надо преувеличивать. Этот человек заразил её своей молодостью — и только.
Наедине с собой она как бы спохватывается: пора прекратить все это. Верины слезы в ответ на предложение Большинцова как будто вернули ей способность видеть себя в истинном свете. Пусть девочка не плачет. О Большинцове нет уже и речи. Но ревность вспыхивает вновь, когда Вера признается, что Беляев нравится ей. Наталье Петровне теперь ясно, кто соперница. «Но погодите, не все ещё кончено». И тут же ужасается: что это она делает? Бедную девочку хочет замуж выдать за старика. Неужели она ревнует к Вере? Да что она, влюблена, что ли? Ну да, влюблена! Впервые. Но пора опомниться. Мишель (Ракитин) должен помочь ей.
Ракитин считает, что надо порекомендовать учителю уехать. Да и он сам уедет. Вдруг появляется Ислаев. Почему это жена, опершись на плечо Ракитина, прижимает платок к глазам? Михаил Александрович готов объясниться, но чуть позже.
Наталья Петровна собирается сама объявить Беляеву о необходимости уехать. Заодно узнает (удержаться невозможно), точно ли ему нравится эта девчонка? Но из разговора с учителем выясняется, что он вовсе не любит Веру и сам готов сказать ей об этом, только вряд ли после этого ему удобно будет оставаться в доме.
Между тем Анна Семеновна, маменька Ислаева, тоже была свидетельницей сцены, пробудившей ревность сына, Лизавета Богдановна сообщает эту новость Шпигельскому, но тот успокаивает: Михайло Александрович никогда не был человеком опасным, у этих умников все язычком выходит, болтовней. Сам же он не таков. Его предложение Лизавете Богдановне походит на предложение деловое, и оно выслушано вполне благосклонно.
Случай объясниться с Верой представился Беляеву быстро. Вере ясно, что он не любит её и что Наталья Петровна выдала её тайну. Причина понятна: Наталья Петровна сама влюблена в учителя. Отсюда и попытки выдать её за Большинцова. К тому же Беляев остается в доме. Видно, Наталья Петровна сама ещё на что-то надеется, ведь Вера ей не опасна. Да и Алексей Николаевич, может быть, её любит. Учитель краснеет, и Вере ясно, что она не ошиблась. Это свое открытие девушка преподносит Наталье Петровне. Она уже не кроткая молоденькая воспитанница, а оскорбленная в своем чувстве женщина.
Сопернице вновь стыдно своих поступков. Пора перестать хитрить. Решено: с Беляевым они видятся в последний раз. Она сообщает ему об этом, но при этом признается, что любит его, что ревновала к Вере, мысленно выдавала её за Большинцова, хитростью выведала её тайну.
Беляев поражен признанием женщины, которую почитал за существо высшее, так что теперь он не может заставить себя уехать. Нет, Наталья Петровна непреклонна: они расстаются навсегда. Беляев подчиняется: да, надо уехать, и завтра же. Он прощается и хочет уйти, услышав же тихое «останьтесь», простирает к ней руки, но тут появляется Ракитин: что Наталья Петровна решила насчет Беляева? Ничего. Их разговор следует позабыть, все кончено, все прошло. Прошло? Ракитин видел, как Беляев смешался, убежал…
Появление Ислаева делает положение ещё более пикантным: «Что это? Продолжение сегодняшнего объяснения?» Он не скрывает недовольства и тревоги. Пусть Мишель расскажет об их с Наташей разговоре. Замешательство Ракитина заставляет его спросить напрямую, любит ли он его жену? Любит? Так что же делать? Мишель собирается уехать… Что ж, придумано верно. Но он ведь ненадолго уедет, его ведь здесь и заменить некому. В этот момент появляется Беляев, и Михаил Александрович сообщает ему, что уезжает: для покоя друзей порядочный человек должен чем-то и жертвовать. И Алексей Николаевич поступил бы так же, не правда ли?
Тем временем Наталья Петровна упрашивает Веру простить её, становится перед ней на колени. Но той трудно преодолеть неприязнь к сопернице, которая добра и мягка только потому, что чувствует себя любимой. И Вера должна оставаться у нее в доме! Ни за что, Ей не снести её улыбки, она не может видеть, как Наталья Петровна нежится в своем счастии. Девушка обращается к Шпигельскому: точно ли Большинцов хороший и незлой человек. Доктор ручается, что отличнейший, честнейший и добрейший. (Его красноречие понятно. За Верино согласие обещана ему тройка лошадей.) Что ж, тогда Вера просит передать, что принимает предложение. Когда Беляев приходит проститься, Вера в ответ на его объяснения, почему ему никак нельзя оставаться в доме, говорит, что она сама недолго останется здесь и мешать никому не будет.
Через минуту после ухода Беляева она становится свидетельницей отчаяния и гнева соперницы: он даже не хотел проститься… Кто ему позволил так глупо перервать… Это презрение, наконец… Почему он знает, что она никогда бы не решилась… Теперь они обе с Верой равны…
В голосе и во взгляде Натальи Петровны ненависть, и Вера пытается успокоить её, сообщив, что недолго будет тяготить благодетельницу своим присутствием. Им вместе жить нельзя. Наталья Петровна, впрочем, опять уже опомнилась. Неужели Верочка хочет её оставить? А ведь они обе спасены теперь… Все опять пришло в порядок.
Ислаев, застав жену в расстройстве, упрекает Ракитина за то, что тот не подготовил Наташу. Надо было не так вдруг объявить о своем отъезде. А понимает ли Наташа, что Михаил Александрович — один из лучших людей? Да, она знает, что он прекрасный человек и все они прекрасные люди… И между тем… Не договорив, Наталья Петровна выбегает, закрывая лицо руками. Ракитину особенно горько такое прощание, но поделом болтуну, да и все к лучшему — пора было прекратить эти болезненные, эти чахоточные отношения. Однако время ехать. У Ислаева на глазах слезы: «А все-таки… спасибо тебе! Ты — друг, точно!» Но конца сюрпризам будто не предвидится. Пропал куда-то Алексей Николаевич. Ракитин объясняет причину: Верочка влюбилась в учителя, и тот, как честный человек…
У Ислаева, естественно, голова кругом. Все улепетывают, а всё потому, что честные люди. Анна Семеновна недоумевает ещё больше. Уехал Беляев, уезжает Ракитин, даже доктор, даже Шпигельский, заторопился к больным. Снова рядом останутся только Шааф да Лизавета Богдановна. Что она, кстати, думает обо всей этой истории? Компаньонка вздыхает, опускает глаза: «…Может быть, и мне недолго придется здесь остаться… И я уезжаю».
... York Powell, for much
valuable aid and assistance, and to the Rev. E. McClure, one of the
Society's secretaries, for his kind revision of the volume in proof, and
for several suggestions of which I have gladly availed myself.
As various early English names and phrases occur throughout the book, it
will be best, perhaps, to say a few words about their pronunciation
here, rather than to leave over that subject to the chapter on the
Anglo-Saxon language, near the close of the work. A few notes on this
matter are therefore appended below.
The simple vowels, as a rule, have their continental pronunciation,
approximately thus: _a_ as in _father_, _a_ as in _ask_; _e_ as in
_there_, _e_ as in _men_; _i_ as in _marine_, _i_ as _fit_; _o_ as
in _note_, _o_ as in _not_; _u_ as in _brute_, _u_ as in _full_; _?_
as in _grun_ (German), _y?_ as in _hubsch_ (German). The quantity of
the vowels is not marked in this work. _?_ is not a diphthong, but a
simple vowel sound, the same as our own short _a_ in _man_, _that_, &c.
_Ea_ is pronounced like _ya_. _C_ is always hard, like _k_; and _g_ is
also always hard, as in _begin_: they must _never_ be pronounced like
_s_ or _j_. The other consonants have the same values as in modern
English. No vowel or consonant is ever mute. Hence we get the following
approximate pronunciations: ?lfred and ?thelred, as if written Alfred
and Athelred; ?thelstan and Dunstan, as Athelstahn and Doonstahn;
Eadwine and Oswine, nearly as Yahd-weena and Ose-weena; Wulfsige and
Sigeberht, as Wolf-seeg-a and Seeg-a-bayrt; Ceolred and Cynewulf, as
Keole-red and Kune-wolf. These approximations look a little absurd when
written down in the only modern phonetic equivalents; but that is the
fault of our own existing spelling, not of the early English names
themselves.
