Открытые письма

    <РЕДАКТОРУ "JOURNAL DE ST. PETERSBOURG")
   
   St. Petersbourg, 7/19 aout 1854. Monsieur,
   Permettez-moi de reclamer de votre complaisance l'insertion de la lettre suivante.
   Il vient de me tomber entre les mains une traduction franГaise d'un de mes ouvrages, publie il y a deux ans a Moscou. Cette traduction, intitulee, je'ne sais trop pourquoi, "Memoires d'un seigneur Russe", a donne lieu a plusieurs articles inseres dans differents journaux etrangers.— Vous comprendrez facilement, Monsieur, qu'il ne peut pas me convenir d'entrer en discussion avec mes critiques, d'ailleurs beaucoup trop bienveillants pour moi, mais ce qui me tient a coeur, c'est de protester contre les conclusions que plusieurs d'entr'eux ont cru pouvoir tirer de mon livre. Je proteste contre ces conclusions et contre toutes les deductions qu'on peut en faire, comme ecrivain, comme homme d'honneur et comme Russe; j'ose croire que ceux de mes compatriotes qui m'ont lu ont rendu justice a mes intentions, et je n'ai jamais ambitionne d'autres suffrages.
   Quant a la traduction de M. E. Charriere, d'apres laquelle on m'a juge, je ne crois pas qu'il y ait beaucoup d'exemples d'une pareille mystification litteraire. Je ne parle pas des contre-sens, des erreurs, dont elle fourmille, une traduction du Russe ne saurait s'en passer; mais, en verite, on ne peut se figurer les changements, les interpolations, les additions, qui s'y rencontrent a chaque page. C'est a ne pas s'y reconnaНtre. J'affirme qu'il n'y a paa dans tous les "Memoires d'un seigneur Russe" quatre lignes de suite fidelement traduites. M. Charriere a pris surtout soin d'orner mon style, qui a du lui sembler beaucoup trop mesquin et trop maigre. Si je fais dire a quelqu'un: — "Et je m'enfuis", voici de quelle faГon cette phrase si simple est rendue: "Je m'enfuis d'une fuite effaree, echevelee, comme si j'eusse eu a mes trousses toute une legion de couleuvres, commandee par des sorcieres". Un lievre poursuivi par un chien devient sous la plume enjouee de mon traducteur "un ecureuil qui monte sur le sommet d'un pin, s'y place debout et se gratte le nez". Un arbre qui tombe, se transforme en "un geant chevelu qui s'etait ri des assauts seculaires de plusieurs milliers d'insectes, et qui s'incline solennellement et sans hate vers la terre, sa vieille nourrice, comme pour l'embrasser, en expirant sous la morsure d'un fer tranchant, emmanche par l'homme d'un fragment de bois, que l'arbro avait peut-etre fourni lui-meme"; une vieille dame "passe du chocolat au safran, puis au cafe au lait, tandis que des bouquets de poil jaune et frise s'agitent sur son front et que ses yeux clignotent avec un mouvement aussi rapide que la fleche coureuse de la pendule, qui bat soixante fois a la minute", etc., etc., etc. Vous imaginez-vous mon etonnement? Mais voici quelque chose de bien plus fort encore. Dans le chapitre XVII, a la page 280, M. Charriere introduit un nouveau personnage, qu'il decrit longuement et avec complaisance, une espece de colporteur, de marchand d'allumettes chimiques... Que sais-je? Eh bien! il n'y a pas un mot de tout cela dans mon livre, par la bonne raison qu'un semblable personnage n'existe pas en Russie. Ce qu'il y a de plus curieux, c'est qu'en parlant precisement de ce chapitre dans sa preface, M. Charriere previent le lecteur que "les preparatifs de l'auteur peuvent paraНtre un peu longs a notre impatience franГaise". Vous concevez, Monsieur, qu'avec un pareil systeme de traduction, on peut donner pleine carriere a sa fantaisie; aussi, M. Charriere ne s'en est-il pas fait faute. Il taille, il coupe, il change, il me fait pleurer et rire a volonte, il me fait ricaner, et c'est ce' dont je lui en veux le plus; il a l'horreur du mot propre, il met une queue en trompette au bout de chaque phrase, il improvise toutes sortes de reflexions, d'images, de descriptions et de comparaisons. Il est possible que toutes ces improvisations soient charmantes et surtout pleines de gout, mais, je le demande a M. Charriere lui-meme, comment ne sent-il pas, qu'en ajoutant tant de belles choses au texte de mon ouvrage, il le prive par cela meme du seul merite qui pourrait le recommander a l'attention des lecteurs franГais, du merite de l'originalite? Je remercie beaucoup M. Charriere de toutes les amabilites dont sa preface est remplie, mais n'est-il pas un peu etrange de louer l'esprit de quelqu'un, quand on vient de lui en preter tant du sien? Agreez, etc.
   

    I. Tourgueneff
   
   P. S. Je vous demande pardon d'ajouter un Post-Scriptum a une lettre deja si longue. Mais, parmi les contre-sens dont j'ai parle plus haut, il y en a deux ou trois de si piquants, que je ne puis me refuser le plaisir de les citer. Page 104, on trouve la phrase suivante: "Les chiens faisaient tourner leur queues... dans l'attente d'un ortolan". D'ou vient cet ortolan? Il y a afsianka dans le texte, et le dictionnaire, consulte par M. Charriere, ne lui aura probablement pas dit qu'afsianka signifie aussi patee pour les' chiens. Page 380, le lecteur est tout surpris d'entendre parler (la scene se passe au fin fond de la Russie) "des allees et venues continuelles des noirs, occupes gravement du service". Des noirs??! Voici l'explication de l'enigme: M. Charriere a confondu les mots arapnik, fouet de chasse, et arap, negre, et il a arrange la phrase en consequence. Page 338, on voit un dignitaire donner sa main a baiser a un general (!)... Du reste, je soupГonne ici M. Charriere de s'etre trompe a dessein. J'en passe, et des meilleurs, mais il est temps que je m'arrete.
   

    Перевод

    Санкт-Петербург, 7/19 августа 1854 г.
   М. г.
   Позвольте обратиться к Вам с просьбою о напечатании прилагаемого письма.
   Мне недавно попался в руки французский перевод одного из моих сочинений, напечатанного года два назад в Москве. Этот перевод, неизвестно почему-то названный "Записками русского барина" — Memoires d'un seigneur Russe", подал повод к нескольким статьям, помещенным в разных иностранных журналах. Вы легко поймете, м. г., что мне не идет вступать в прения с моими критиками, слишком, впрочем, ко мне благосклонными, но я чувствую потребность протестовать против заключений, которые многие из них сочли возможным извлечь из моей книги. Я протестую против этих заключений и против всех выводов, которые можно из них сделать, протестую как писатель, как честный человек и как русский; смею думать, что те из моих соотечественников, которые меня читали, отдали справедливость моим намерениям, а я и не добивался никогда другой награды.
   Что касается до перевода г. Е. Шарриера, по которому судили обо мне, то вряд ли найдется много примеров подобной литературной мистификации. Не говорю уже о бессмыслицах и ошибках, которыми он изобилует,— но, право, нельзя себе представить все изменения, вставки, прибавления, которые встречаются в нем на каждом шагу. Сам себя не узнаешь. Утверждаю, что во всех "Записках русского барина" нет четырех строк, правильно переведенных. Г-н Шарриер в особенности позаботился об украшении моего слога, который должен был показаться ему слишком ничтожным и бедным. У меня напечатано: "И я убежал", а у него эта простая фраза передана следующим образом: "Я убежал как сумасшедший (у г. Шарриера сказано "d'une fuite effaree, echevelee", но мы не в состоянии передать этой бессмыслицы русскими словами), как будто гонится по пятам моим целый легион ужей, предводимый колдуньями". Заяц, преследуемый собакою, превращается под игривым пером моего переводчика в "белку, которая взлезает на верхушку сосны и чешет себе нос". Падающее дерево превращается в "волосатого великана, который смеялся над вековыми нападениями тысячи насекомых и который торжественно и медленно склоняется к земле, своей старой кормилице, как бы для того, чтоб поцеловать ее, умирая под укушением (sous la morsure) острого железа, оправленного человеком в деревянное топорище, которое может быть доставлено самим деревом". Есть еще у г. Шарриера старая дама, "которая переходит из шоколадного цвета в шафранный, потом в цвет кофе с молоком, между тем как букеты желтой и курчавой шерсти шевелятся у нее на лбу, а глаза мигают с такою же быстротою, с какою бегает на часах стрелка, делающая шестьдесят движений в минуту", и пр. и пр. Понимаете ли вы мое удивление? Но вот и получше этого. В гл. XVII, на странице 280, г. Шарриер вводит новое лицо, которое он подробно и с любовию описывает, что-то вроде разносчика или продавца серных спичек... Представьте же себе, что из всего этого нет ни слова в моей книге, по той простой причине, что и лиц таких не существует в России. Но любопытнее всего, что, говоря в своем предисловии именно об этой главе, г. Шарриер предупреждает читателя, что "приготовления автора могут показаться французскому нетерпению несколько длинными". Бы понимаете, м. г., что с такой системой перевода можно дать полный разгул своей фантазии, и г. Шарриер не преминул это сделать. Он кроит, режет, изменяет, заставляет меня, по произволу, плакать, смеяться, подсмеиваться, и за это-то я наиболее сердит на него; он имеет отвращение от выражений точных, он приделывает напыщенный конец к каждой фразе, импровизирует разного рода размышления, образы, описания и сравнения. Очень может быть, что все эти импровизации прекрасны и в особенности исполнены вкуса, по, я спрашиваю у самого г. Шарриера, как он не чувствует, что, прибавляя столько прекрасных вещей к тексту моего сочинения, он этим самым лишает его единственного достоинства, которое могло бы обратить на него внимание французских читателей, достоинства оригинальности? Я очень благодарен г. Шарриеру за все любезности, которыми наполнено его предисловие, но не странно ли хвалить ум того, кому придал столько своего ума?
   Примите и пр.

    И. Тургенев
   
   P. S. Извините, что я прибавляю post-scriptum к письму, и без того уже длинному, но между бессмыслицами, о которых я упомянул выше, есть две или три такие, что я не могу отказать себе в удовольствии привести их. На стр. 104 есть следующая фраза: "Les chiens faisaient tourner leurs queues... dans l'attente d'un ortolan" — "Собаки махали хвостами... в ожидании ортоланов" (то есть небольших птичек). Откуда взялись эти птички? У меня сказано "овсянка", но словарь, с которым советовался г. Шарриер, вероятно, не объяснил ему, что овсянкой называют также кашицу для собаки. На стр. 380 вы с удивлением читаете (действие происходит в глубине России) о "беготне черных" (т. е. невольников, des noirs), важно занятых своею службою". Черных невольников??! Вот объяснение загадки: г. Шарриер смешал слова арапник и арап и построил свою фразу на основании этой ошибки. На стр. 338 говорится о том, что какой-то сановник дает целовать свою руку генералу (!) ...Я подозреваю, впрочем, что в этом случае г. Шарриер ошибся умышленно. Пропускаю много других, не менее любопытных диковинок, но пора остановиться.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ

    <"МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">
   

    Париж, 4/16 декабря <1856>.
   М. г.
   Я на днях получил No "Московских ведомостей", в котором помещено объявление об издании "Русского вестника" в будущем году, вместе с замечанием насчет моих отношений к этому журналу. Как ни неприятно мне занимать публику подробностями дела, лично до меня касающегося, я не могу не отвечать на это замечание и надеюсь, что Вы не откажетесь поместить мой ответ в Вашей газете.
   Вот в чем дело. Прошлой осенью я, не назначая, впрочем, определенного срока, обещал г-ну издателю "Русского вестника" повесть под названием "Призраки", за которую я принялся в то же время, но которую и до сих пор кончить не успел. В начале нынешнего года я заключил с гг. издателями "Современника" условие, в силу которого я обязался помещать свои произведения исключительно в их журнале, причем, однако, я выговорил себе право исполнить прежние свои обещания, а именно в отношении к "Русскому вестнику". Следовательно, вся моя вина состоит в том, что я до сих нор не окончил этой повести. Но г-н Катков, несмотря на то, что, по его словам, он питает ко мне уважение, почел себя вправе намекнуть, что эту самую повесть я поместил под именем "Фауст" в No X "Современника", тогда как тем из наших общих знакомых, которым я сообщаю планы моих произведений, хорошо известно, что между этими двумя повестями нет никакого сходства. Я нахожу, что подобный поступок со стороны г-на Каткова разрешает меня совершенно от обязанности исполнить мое слово,— и это я делаю тем охотнее, что непоявление моей повести на листах его журнала, вероятно, никем замечено не будет. Г-н Катков напрасно старается меня успокоить. Я слишком хорошо знаю сам, что содействие мое в одном журнале ни значительно способствовать его распространению, ни повредить другому решительно не может. Заслуженный успех "Русского вестника" — лучшее тому доказательство.
   Примите и пр.

    Иван Тургенев
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ

    <"МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">
   

    Париж, 1/13 января 1857.
   М. г.
   Получая снова от меня письмо, в котором идет речь о моей повести, обещанной "Русскому вестнику" и т. д., Вы, вероятно, подумаете, что игра не стоит свеч. Это мнение разделит с Вами публика, разделяю и я. Но делать нечего; надобно очистить этот вопрос. Ограничусь двумя словами.
   Я готов сознаться, что в первом письме моем из Парижа мне бы следовало к словам: не назначая определенного срока, прибавить слово: обязательного; я действительно надеялся доставить мою повесть г-ну Каткову в начале прошлого года; но в деле сочинительства одной доброй воли мало, и повесть моя осталась неконченной. Это не мешает мне объявить, что всю ответственность за эту неисправность (если только стоит употреблять такие громкие слова по поводу такого маловажного дела) я принимаю на себя.
   Что же касается до выговоренного мною (при заключении условия с "Современником") права исполнить обещание, данное "Русскому вестнику", то г-ну Каткову стоит обратиться к редактору "Современника", у которого хранится оригинал нашего условия, чтобы убедиться в совершенной справедливости моих слов. Сожалею, что этот запрос г-ну Панаеву не был сделан г-м Катковым раньше; это бы избавило и его и меня от нового сомнения и намека.
   В надежде, что этим объяснением прекратится возникшее недоразумение, прошу Вас принять, м. г., уверение в совершенном уважении и преданности, с которыми остаюсь и пр.

    Иван Тургенев
   
   

    <РЕДАКТОРУ "LE NORD">
   

    Rome, 29 janvier <1858>.

    Monsieur le directeur,
   Plus le credit d'un journal est grand et merite, plus il doit tenir a ecarter tout ce qui, dans ses correspondances, peut induire le public en erreur sur l'etat veritable des esprits, dans un pays surtout qui, comme la Russie, est peu connu de la masse des lecteurs. Vous me permettrez donc, Monsieur, tant dans l'interet de la verite que dans celui, j'ose le dire, de votre propre journal, de rectifier quelques insinuations malveillantes a l'egard du parti soi-disant slave, qui se sont glissees dans la correspondance de Moscou inseree dans le No. du "Nord" du 22 janvier. Etranger a ce parti, et par mes idees et par ma carriere litteraire, je ne saurais pourtant admettre, avec votre correspondant, que c'est par un esprit d'opposition aux recentes et nobles aspirations du gouvernement que les personnes qui representent le parti slave se sont abstenues d'assister au banquet donne a Moscou le 9 janvier, en honneur de l'emancipation du travail, proclamee par l'Empereur. Personne n'ignore en Russie, que dans cette importante question, le gouvernement marche d'accord avec la pensee du pays entier. Aucune fraction litteraire ou politique ne saurait ni ne voudrait lui refuser son concours, quelque mince qu'en puisse etre l'importance. Les Slaves ne sont jamais restes etrangers au mouvement qui se prepare: bien plus, ils y ont contribue et continuent encore a le faire dans la mesure de leurs moyens; et certainement personne en Russie ne voudrait leur contester ce merite. Pourquoi donc leur preter aux yeux de l'etranger des idees autres que les leurs? Et pourquoi affecter devant l'Europe une desunion qui, heureusement, n'existe pas dans la realite?
   Les preuves d'equite que vous avez toujours donnees a l'egard de notre pays, le soin que vous mettez a faire connaНtre a l'Europe l'entiere verite sur la Russie, me sont des garants, Monsieur, que vous accueillerez dans vos colonnes une reclamation dictee uniquement par l'amour de la justice et etrangere a tout esprit ou toute preoccupation de coterie. Veuillez en recevoir mes remercНments d'avance et agreer, etc.

    I. Tourgueneff
   

    Перевод

    Рим, 28 января <1858>.

    Господин редактор,
   Чем более велико и заслуженно влияние какой-нибудь газеты, тем больше стараний должна приложить она для того, чтобы устранить из своих корреспонденции всё то, что может ввести публику в заблуждение относительно истинного состояния умов, в особенности в такой стране, как Россия, мало знакомой читательской массе. Надеюсь, сударь, что Вы мне позволите, столько же в интересах истины, сколько, смею сказать, в интересах Вашей собственной газеты, внести поправки в некоторые недоброжелательные по отношению к так называемой славянской партии отзывы, проскользнувшие в корреспонденцию из Москвы, помещенную в номере газеты "Nord" от 22 января. Будучи чужд этой партии как по своим воззрениям, так и по своей литературной деятельности, я всё же не могу согласиться с утверждением Вашего корреспондента, будто бы представители славянской партии воздержались от участия в банкете, устроенном в Москве 9 января в честь объявленного императором освобождения труда, из духа оппозиции к недавним благородным начинаниям правительства. Всем в России известно, что в этом важном вопросе правительство идет в ногу с общественной мыслью всей страны. Ни одна литературная или политическая группа не смогла бы и не захотела бы отказать правительству в своем содействии, каким бы ничтожным оно ни было. Славяне никогда не оставались чужды подготовляющемуся движению: более того, они принимали в нем участие и продолжают это делать в меру своих сил; и, конечно, в России никому не придет в голову отказывать им в этой заслуге. Зачем же приписывать им в глазах иностранцев чуждые им взгляды? и зачем же изображать перед Европой некий разлад, которого, по счастию, в действительности нет?
   Справедливость, доказательства которой Вы всегда давали в отношении нашей страны, старания, которые Вы прилагаете к тому, чтобы Европа знала всю правду о России, служат мне залогами того, сударь, что Вы дадите место на столбцах Вашей газеты опровержению, продиктованному исключительно любовью к истине и чуждому всяким кружковым интересам и соображениям. Благоволите принять заранее мою благодарность, имею честь быть и пр.


    И. Тургенев
   

    <РЕДАКТОРУ "REVUE EUROPEENNE">
   

    A MONSIEUR LE DIRECT EUT DE LA "REVUE EUROPEENNE"
   

    Monsieur,
   L'ouvrage que j'ai l'honneur de vous adresser, sous le titre d'"Elena", a ete traduit du Russe sous ma direction et avec mon consentement. Cette traduction est de tous points conforme par les episodes et les caracteres a mon manuscrit original. J'ai cru devoir vous donner ces courtes explications parce qu'un recueil periodique franГais a publie l'annee derniere, sous le titre de la "Veille" et en le signant de mon nom, un recit offrant avec celui-ci une certaine analogie de details, mais ou l'arrangeur a supprime des personnages, en a invente d'autres, a change en un mot de la faГon la plus complete mon oeuvre, qu'il n'a pu que defigurer puisqu'aux defauts indiscutables de l'auteur, il a ajoute les incontestables defauts d'une reproduction infidele.
   Agreez, Monsieur, l'expression de mes sentiments distingues.

    I. Tourgueneff
   26 mars 1861.
   

    Перевод
   

    ГОСПОДИНУ РЕДАКТОРУ "REVUE EUROPEENNE"
   

    Милостивый государь,
   Произведение, которое я имею честь Вам направить, под названием "Елена", переведено с русского языка под моим руководством и с моего согласия. Перевод этот полностью как в отношении эпизодов, так и в отношении характеров соответствует моему рукописному подлиннику. Я счел необходимым дать Вам эти краткие пояснения, так как в прошлом году одно французское периодическое издание напечатало под названием "Накануне" и с моей подписью повесть, имеющую с моим романом под тем же названием некоторое сходство в деталях, но в которой приспособитель выкинул нескольких действующих лиц, придумал других, одним словом, самым решительным образом изменил мое произведение, которое он смог только изуродовать, ибо к спорным недостаткам автора он присоединил бесспорные недостатки неверного воспроизведения.
   Примите, милостивый государь, выражение моих наилучших чувств.

    И. Тургенев
   26 марта 1861 г.
   
   

    ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ <"КОЛОКОЛА">
   
   М. г.
   Редактор "Правдивого" поместил в 3 No своего журнала несколько строк об издателе моих сочинений, г. Основском. Г-н Ооновский действительно не доплатил мне двух тысяч пятисот рублей серебром — но это еще не значит, чтоб он заслуживал жестокое название, ему данное, и я не могу не сожалеть о том, что почтенный редактор "Правдивого" нашел нужным доводить до сведения публики частный факт, для нее не интересный.— Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   Лондон, 17 мая 1862.
   
   

    ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "СЕВЕРНОЙ ПЧЕЛЫ"
   
   Милостивый государь!
   В фельетоне Вашей газеты от 22 ноября (No 316), подписанном буквами А. Ю., находится следующая фраза:
   "Пусть... г. Некрасов жертвует... гг. Тургеневым, Дружининым, Писемским, Гончаровым и Авдеевым и издает "Современник""!
   Мнение, выраженное г. А. Ю., встречалось мною в печати не раз. Оно проникло даже в программы журнала, издаваемого г. Некрасовым. Я до сих пор не считал нужным обращать внимание на подобные "заявления"; но так как из слов г. А. Ю. я должен поневоле убедиться, что молчание, особенно продолжительное, действительно почитается знаком согласия, то позвольте мне изложить перед Вами в коротких словах, как совершилось на самом деле собственно мое отчуждение от "Современника".
   Я не стану входить в подробности о том, когда и почему оно началось; но в январе 1860 года "Современник" печатал еще мою статью ("Гамлет и Дон-Кихот"), и г. Некрасов предлагал мне, при свидетелях, весьма значительную сумму за повесть, запроданную "Русскому вестнику", а весною 1861 года тот же г. Некрасов писал мне в Париж письмо, в котором с чувством, жалуясь на мое охлаждение, возобновлял свои лестные предложения и, между прочим, доводил до моего сведения, что видит меня почти каждую ночь во сне.
   Я тогда же отвечал г. Некрасову положительным отказом, сообщил ему мое твердое решение не участвовать более в "Современнике" и тут же прибавил, что "отныне этому журналу не для чего стесняться в своих суждениях обо мне".
   И журнал г. Некрасова немедленно перестал стесняться. Недоброжелательные намеки явились тотчас же и, с свойственной всякому русскому прогрессу быстротой, перешли в явные нападения. Всё это было в порядке вещей, и я, вероятно, заслуживал эти нападения; но предоставляю Вашим читателям самим судить теперь, насколько справедливо мнение г. А. Ю. Увы! г. Некрасов не принес меня в жертву своим убеждениям, и, вспомнив имена других его жертв, перечисленных г. А. Ю., я готов почти пенять на г. издателя "Современника" за подобное исключение. Но, впрочем, точно ли гг. Дружинин, Писемский, Гончаров и Авдеев пали под жертвенным его ножом? Мне сдается, что в течение своей карьеры г. Некрасов был гораздо менее жрецом, чем предполагает г. А. Ю.
   Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   10 дек. н. ст. 1862 г.
   Париж.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"ДНЯ">
   
   Только сегодня, и то окольным путем, дошло до меня известие о приписанном мне Вашим корреспондентом намерении сочинить подложную корреспонденцию об "английской, французской горчице, польских детях" и т. д. Вы бы меня весьма обязали, если б напечатали в ближайшем No Вашего журнала, что в этом анекдоте нет ни слова правды. Я вполне разделяю Ваше воззрение на польский вопрос, но мне противно думать, что в такое печальное, трудное, грязное время я выставлен перед читателем кривлякою и шутом. Видно, как ни прячь свою жизнь, как упорно ни замыкайся в самом себе, досужего корреспондента не убережешься! Мне это тем более досадно, что это появилось в "Дне", журнале, который уважаю и хотел бы видеть чаще. Повторяю, Вы сделаете мне истинное удовольствие, если скажете об этом несколько слов. Я убежден, что мы должны бороться с поляками, но не должны ни оскорблять их, ни смеяться над ними и пр.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"С.-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">
   М. г. В<алентин> Ф<едорович!> Позвольте мне сказать несколько слов по поводу посмертного отзыва об Артуре Бенни, помещенного в No 37 (от 7 февраля) "С.-Петербургских ведомостей". Этот отзыв возбудил во мне грустные размышления. Смею Вас уверить, что Бенни заслуживал более сочувственного напутствия или хотя сострадательного молчания. Он приехал в Россию лет десять тому назад, с возбужденными неясными надеждами, с верою в несбыточные идеалы. Он был очень молод тогда, не знал ни людей, ни жизни, и вынес из второй своей родины, Англии, известного рода привычки и приемы публичной политической деятельности, которые не могли не возбудить у нас недоверия, недоумения, даже опасений. Пишущий эти строки имел случай на деле убедиться, до какой степени эти опасения были несправедливы. Высланный за границу по распоряжению правительства, отрезвленный опытом, Бенни в последнее время только мечтал о том, как бы выхлопотать позволение вернуться в Россию, которую он полюбил искренно и глубоко, и посвятить себя полезной и скромной деятельности присяжного поверенного. Рана, от которой он умер и которую получил совершенно случайно под Ментаной (он выехал из Рима туристом, в коляске — и попал под "чудотворную" пулю папского зуава),— эта рана была одним и последним из многочисленных ударов, которыми столь щедро наделила его судьба во всё продолжение его поистине злополучной жизни. Неужели же эта злая судьба будет преследовать его и в могиле? Память о нем — и то у весьма немногих знакомых — вот всё, что осталось от бедного энтузиаста. Она — его единственное достояние, если только можно употребить подобное выражение, когда речь идет о мертвеце. Зная свойственное Вам беспристрастие, я не сомневаюсь, что Вы не откажетесь содействовать посильной защите этого достояния.
   Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   Баден-Баден,
   14(26) февраля <1868>.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"С.-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">
   
   М. г.
   Сегодня, проездом через Петербург, прочел я Ваш воскресный фельетон (от 7 июля) — в котором упоминается мое имя — и прошу у Вас позволения сказать два слова по этому поводу.
   Я и прежде знал, что князю П. В. Долгорукову заблагорассудилось выкопать старый анекдот о том, как 30 лет тому назад (в мае 1838 года) я, находясь на "Николае I", сгоревшем близ Травемюнде, кричал: "Спасите меня, я единственный сын у матери!" (Острота тут должна состоять в том, что я назвал себя единственным сыном, тогда как у меня есть брат). Близость смерти могла смутить девятнадцатилетнего мальчика — и я не намерен уверять читателя, что я глядел на нее равнодушно, но означенных слов, сочиненных на другой же день одним остроумным князем (не Долгоруковым), я не произнес. Видно, князю Долгорукову, желавшему сделать мне оскорбление, нечего было сказать про меня, коли он решился повторить такую старую и вздорную сплетню.
   Вы совершенно верно указали настоящую причину, заставившую меня избегать встречи с князем Долгоруковым; со многими другими эмигрантами, политические мнения которых я не разделяю, но в жизни которых не было процессов вроде брюссельского и парижского, я остался и остаюсь в хороших отношениях.
   Князь Долгоруков грозится напечатать все мои бывшие с ним разговоры; я — с моей стороны — даю ему на это полное и безусловное разрешение. Я не раскаиваюсь ни в одном из сказанных мною ему слов; но, признаюсь, не могу не раскаиваться в том, что вообще вступил в знакомство с князем П. В. Долгоруковым. Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   С.-Петербург.
   Вторник, 9 июля 18и8 г.
   
   

    <ИЗДАТЕЛЮ "PALL MALL GAZETTE">
   

    M. TOURGUENEFF AND HIS ENGLISH "TRADUCER"
   

    A M. L'EDITEUR DE LA "PALL MALL GAZETTE"
   

    Monsieur.
   Je viens de lire dans le dernier numero de votre estimable journal un article concernant la traduction de mon roman de "Fumee", et je vous remercie d'avoir bien voulu permettre qu'on previenne vos lecteurs du mauvais tour qu'on m'a joue aussi qu'a eux. J'avoue qu'il m'est particulierement penible de me voir travesti ainsi aux yeux du public Anglais, de ce public dont la bonne opinion ne saurait etre assez appreciee par tout homme tenant une plume. Mais je n'ai pas de chance: deja mon premier ouvrage — "Les Memoires d'un Chasseur" — avait ete completement mutile et tronque dans une traduction publiee a Edinbourg.
   Je crois donc de mon devoir de protester contre la version de mon roman qu'on vient de publier sous le titre de "Smoke, or Life im Baden-Baden", by J. S. Tourgueneff; et je vous serais bien reconnaissant si vous accordiez a cette protestation une place dans la "Pall Mail Gazette".
   Agreez, Monsieur, l'expression de mes sentiments les plus distingues.

    I. Tourgueneff
   Carlsruhe, 1 Dec, 1868.
   

    Перевод
   

    Г-н ТУРГЕНЕВ И ЕГО АНГЛИЙСКИЙ "ПРЕДАТЕЛЬ"
   

    ГОСПОДИНУ ИЗДАТЕЛЮ "PALL MALL GAZETTE"
   

    Милостивый государь.
   Я только что прочел в последнем номере Вашей уважаемой газеты заметку, касающуюся перевода моего романа "Дым", и благодарен Вам за любезное разрешение предупредить Ваших читателей о скверной шутке, разыгранной и со мною и с ними. Признаюсь, мне ю особенно неприятно видеть себя таким переряженным перед английской публикой — публикой, доброе мнение которой не может не цениться особенно высоко всеми людьми пера. Но мне не везет: уже мое первое произведение — "Записки охотника" — было совершенно искажено и урезано в переводе, вышедшем в Эдинбурге.
   Считаю поэтому необходимым протестовать против перевода моего романа, только что выпущенного под заглавием "Smoke, or Life im Baden-Baden", by I. S. Tourgeneff {"Дым, или Жизнь в Баден-Бадене", И. С. Тургенева.}; буду весьма признателен, если Вы уделите место этому протесту в "Pall Mail Gazette".
   Примите, милостивый государь, выражение моего почтения.

    И. Тургенев
   Карлсруэ, 1 дек. 1868 г.
   
   

    ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ <"С.-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">
   

    Милостивый государь!
   Только сегодня прочел я фельетон "Голоса", в котором упоминаются мои "Воспоминания о Белинском". Я не намерен унижаться до опровержения тех постыдных мотивов, которые приписывает мне г. фельетонист, и не удивляюсь, что он мне их приписывает: всякий судит о другом по самому себе. Но г. фельетонист, распространяясь о моих "сказаниях", позволил себе обозвать их лживыми. Возвращая, с понятной гадливостью, безымянному борзописцу принадлежащее ему выражение, ограничусь объявлением, что не отказываюсь ни от единого слова тех немногих строк, в которых речь идет об "издателе толстого журнала". Сам по себе он слишком незначителен, и я, конечно, не упомянул бы о нем даже мимоходом, как я это сделал, если б судьба не приплела его жизни к жизни Белинского. Но повторяю: каждое слово тех строк согласно с строжайшей истиной; это всем известно, и сам г. Краевский это знает. Мне почти совестно останавливаться на таких пустяках, но для кого же осталось тайной, что издатель "толстого журнала", в котором узнал себя г. Краевский, лишен эстетического понимания, не владеет пером и расчетлив? (Больше я ничего о нем не сказал.) Эпитет "расчетливый" должен был скорее польстить ему, как человеку по преимуществу коммерческому. А что Белинский состоял на весьма незначительном годовом жаловании у г. Краевского, что он часто с негодованием и отчаянием указывал на книги, присылаемые к нему на разбор,— это факты, справедливость которых засвидетельствует всякий, знавший его; но г. фельетонист не удовольствовался вышеприведенной клеветой; он не усомнился напечатать следующее:
   "Г-ну Тургеневу лучше многих должно было бы знать по собственному опыту (курсив в подлиннике), как мало был расчетлив этот издатель и с какою готовностью ссужал он своих сотрудников деньгами, даже без надежды на отдачу".
   Г-н Краевский выдавал мне, так же как и многим другим начинавшим писателям, небольшие суммы вперед, которые мы потом выплачивали литературной работой по сходным ценам; г. Краевский находил в этом свою выгоду, и мы не жаловались. Подобные отношения очень хорошо известны в торговле; только купцы не имеют обыкновения хвастать своею готовностью ссужать деньгами. Но я давно и вполне рассчитался с г. Краевским. Что же касается до намека, заключенного в последней фразе выписанной мною цитаты, то вся моя прошедшая жизнь дает мне право отнестись к нему с полнейшим презрением. Это также всем известно, и г. Краевский также это знает.
   Я бы очень был обязан вам, милостивый государь, если бы вы поместили это вынужденное объяснение на столбцах вашего уважаемого журнала. Примите уверение в совершенном моем уважении и преданности.

    Ив. Тургенев
   Баден-Баден,
   2/14 мая 1869.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ">
   
   М. г.
   Я только сегодня получил No "Голоса", в котором находится поистине безобразный перевод "Странной истории" — моего рассказа, долженствующего появиться в первой книге "Вестника Европы" за 1870 г. Век живи — век учись! Но, признаюсь, этого я не ожидал. Правда, я заметил издателю "Салона" — журнала, в котором, как известно, появился немецкий перевод "Странной истории", что за отсутствием литературной конвенции вроде той, которая заключена между Россией и Францией, всякий у нас вправе переводить любое немецкое сочинение; что и мой рассказ может подвергнуться подобной участи. Но на это издатель возразил, что я напрасно приписываю такую неделикатность и недобросовестность моим соотечественникам. К сожалению, я поверил ему, хотя я, по собственному опыту, должен был знать, до чего могут дойти неделикатность и недобросовестность иных моих соотечественников. Всякий легко себе представит чувства писателя, детище которого, как бы оно незначительно ни было, является в первый раз изуродованным пред публикою; но мне особенно больно то, что часть последствий этой бесцеремонной проделки падает на Вас. Впрочем, переводчик "Странной истории" слишком дурно исполнил свою задачу,— притом некоторые и довольно важные прибавления, сделанные мною уже по напечатании немецкого текста, избегли его пера.
   Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   Баден-Баден, 2 января 1870.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"С.-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ" >
   
   М. г., я не разделяю мнения, которое, как Вам известно, в большом ходу между художнической и литературной братьей, между артистами вообще,— мнения, что критика — бесполезное дело и что гг. критики злобствуют вследствие собственного бессилия; я, напротив, полагаю, что особенно у нас, в России, критике предстояла и предстоит великая и важная задача, которую она не раз уже разрешала блестящим образом в лице Белинского, Добролюбова и некоторых других и которая не потеряет своего первостепенного значения до тех пор, пока будут необходимы у нас педагогические отношения сознательно мыслящих умов к остальной массе общества. При подобном воззрении на критику мне тем больнее видеть это могущественное орудие в руках неискусных и недобросовестных — и вот причина, побудившая меня обратиться к Вам с настоящим письмом.
   Нечего и говорить, что речь идет не обо мне. Никто в своем деле не судья; да и в конце концов мне на критику слишком жаловаться нечего. Правда, в последнее время я сам себе напоминал те турецкие головы, о которые посетители народных гуляний пробуют свои силы ударом кулака: не было ни одного начинавшего критика, который не попытал бы надо мною своего размаха... И то не был "размах без удара", по выражению Белинского; напротив, иной бил очень ловко и метко {Именно теперь, по поводу моих "Литературных воспоминаний", кажется, снова поднимается знатная травля... На здоровье, господа!}. Но, повторяю, речь не обо мне. Я хочу сказать несколько слов о статье, появившейся в сентябрьской книжке "Отечественных записок" и посвященной разбору сочинений Я. П. Полонского, правильнее говоря — первых двух томов нового издания его сочинений.
   Статья эта попалась мне в руки в то самое время, когда я оканчивал чтение появившихся в покойной "Литературной библиотеке" "Признаний Сергея Чалыгина". Публика наша, кажется, не обратила никакого внимания на это замечательное произведение Полонского. Недостаток ли симпатии к журналу, в котором оно появилось, недоверие ли ко всякому стихотворцу, пишущему прозой, причиною этого равнодушия — не знаю; но знаю несомненно, что оно незаслуженное и что нашей публике не часто предстоит читать вещи, более достойные ее внимания. "Признания" эти, которых вышла только первая часть, принадлежат к роду литературы, довольно тщательно возделанному у нас в последнее время, а именно — к "воспоминаниям детства". Уступая известным "Воспоминаниям" графа Л. Н. Толстого в изящной отделке деталей, в тонкости психологического анализа, "Признания Чалыгина" едва ли не превосходят их правдивой наивностью и верностью тона — и во всяком случае достойны занять место непосредственно вслед за ними. Интерес рассказа не ослабевает ни на минуту; выведенные личности очерчены немногими, но сильными штрихами (особенно хорош декабрист, друг матери Чалыгина), и самый колорит эпохи (действие происходит около двадцатых годов текущего столетия) схвачен и передан живо и точно. Вполне удалось автору описание известного наводнения 1824 года так, как оно отразилось в семейной жизни: читатель присутствует при внезапном вторжении великого общественного бедствия в замкнутый круг частного быта; каждая подробность дышит правдой. Выражения счастливые, картинные попадаются на каждой странице и с избытком выкупают некоторый излишек вводных рассуждений — единственный и в сущности маловажный недостаток произведения г. Полонского. Впрочем, он уже до "Признаний Чалыгина" показал, что умеет так же хорошо писать прозой, как и стихами. Стоит вспомнить его "Тифлисские сакли", его "Груню" и т. п. Нельзя не пожелать, чтоб он довел до конца эти интересные "Признания".
   Г-н критик "Отечественных записок", автор вышеупомянутой статьи в сентябрьском No, совершенно противуположного мнения о таланте г. Полонского. Он находит в его сочинениях одну "бесконечную канитель слов, связь между которыми обусловливается лишь знаками препинания, бессодержательное сотрясение воздуха, несносную пугливость мысли, не могущей вызвать ни одного определенного образа, формулировать ни одного ясного понятия; туманную расплывчивость выражения, заставляющую в каждом слове предполагать какую-то неприятную загадку" {См. "Отеч<ественные> зап<иски>" за сентябрь 1869 г.— "Новые книги", стр. 47.}, и всё это потому, что г. Полонский, по понятию критика, не что иное, как писатель безо всякой оригинальности, безличный, второстепенный писатель-эклектик.
   Не могу не протестовать против подобного приговора; не могу не заявить, что критик, его произнесший, тем самым наглядно показал, что лишен главного качества всякого критика, лишен чутья — понимать, лишен умения проникнуть в чужую личность, в ее особенность и значение. Оставляю в стороне все эти "канители", "сотрясения воздуха" — все эти "жестокие" слова, пущенные в ход для уснащивания речи; но самое определение Полонского как писателя несамобытного, эклектика, неверно в высшей степени. Если про кого должно сказать, что он не эклектик, не поет с чужого голоса, что он, по выражению А. де Мюссе, пьет хотя из маленького, но из своего стакана {"Mon verre n'est pas grand, mais je bois dans mon verre".}, так это именно про Полонского. Худо ли, хорошо ли он поет, но поет уж точно по-своему. Да и скажите, прошу вас, кому подражал Полонский в своем "Кузнечике-музыканте", этой прелестной, исполненной грациозного юмора идиллии, которая переживет и уже пережила многое множество современных ей произведений, выступивших в свет с гораздо большими претензиями? Г-н критик не признает оригинальности в Полонском; но стоит обладать некоторою лишь тонкостью слуха, чтоб тотчас признать его стих, его манеру {*}. Стихотворение, которое г. критик — не без коварного умысла (постыдная, в нашей журналистике часто употребляемая уловка) — приводит, как одно из лучших {Стихотворение: "Царство науки не знает предела".} и над которым он потом глумится, вовсе не может служить примером того, чем собственно отличается поэзия Полонского. В этом стихотворении выражается скорее слабая сторона его таланта, а именно: его несколько наивное подчинение тому, что называется высшими философскими взглядами, последним словом общечеловеческого прогресса и т. п. Искреннее уважение, даже удивление, которым он проникается перед лицом этих "вопросов", внушают ему стихотворения, то торжествующие, то печальные, в которых благонамеренность и чистота убеждения не всегда сопровождается глубиною мысли, силой и блеском выражения. Не в подобных произведениях следует искать настоящего Полонского; зато там, где он говорит о действительно пережитых им ощущениях и чувствах, там, где он рисует образы, навеянные ему то ежедневною, почти будничною жизнью, то своеобразной, часто до странности смелой фантазией (укажу, например, на стихотворение "Тишь и мрак"),— там он если не всякий раз заявляет себя мастером, то уже наверное всякий раз привлекает симпатию читателя, возбуждает его внимание, а иногда, в счастливые минуты, достигает полной красоты, трогает и потрясает сердце. Талант его представляет особенную, ему лишь одному свойственную, смесь простодушной грации, свободной образности языка, на котором еще лежит отблеск пушкинского изящества, и какой-то иногда неловкой, но всегда любезной честности и правдивости впечатлений. Временами, и как бы бессознательно для него самого, он изумляет прозорливостью поэтического взгляда... (см. стихотворение: "Жалобы музы" в "Оттисках"). Древний мир также не чужд его духу; некоторые его "античные" стихотворения прекрасны (например, "Аспазия", "Наяды").
   {* Кто не чувствует особого оригинального оборота, особого лада стихов вроде следующих:
   
   Уже над ельником, из-за вершин колючих
   Сияло золото вечерних облаков,
   Когда я рвал веслом густую сеть плавучих
   Болотных трав и водяных цветов —
   
   Или:
   
   Прихвачу летучий локон
   Я венком из белых роз,
   Что растит по стеклам окон
   Утренний мороз,—
   
   тому, конечно, этого растолковать нельзя. Это не по его части.}
   Позволю себе привести в подтверждение слов моих стихотворение "Чайка". Я не много знаю стихотворений; на русском языке, которые по теплоте чувств, по унылой гармонии тона стояли бы выше этой "Чайки". Весь Полонский высказался в нем.
   
   ЧАЙКА
   
   Поднял корабль паруса;
   В море спешит он, родной покидая залив...
   Буря его догнала — и швырнула на каменный риф,
   
   Бьется он грудью об грудь
   Скал, опрокинутых вечным прибоем морским...
   А белогрудая чайка летает и стонет над ним.
   
   С бурей обломки его
   Вдаль унеслись; чайка села на волны — и вот,
   Тихо волна покачав ее, новой волне отдает.
   
   Вон отделились опять
   Крылья от скачущей пены — и ветра быстрей
   Мчится она, упадая в объятья вечерних теней.
   
   Счастье мое, ты — корабль.
   Море житейское бьет в тебя бурной волной.
   Если погибнешь ты, буду, как чайка, стонать над тобой.
   
   Буря обломки твои
   Пусть унесет! Но пока будет пена блестеть,
   Дам я волнам покачать себя, прежде чем в ночь улететь.
   
   Всякий, даже поверхностный читатель легко заметит струю тайной грусти, разлитую во всех произведениях Полонского; она свойственна многим русским, но у вашего поэта она имеет особое значение. В ней чувствуется некоторое недоверие к себе, к своим силам, к жизни вообще; в ней слышится отзвучие горьких опытов, тяжелых воспоминаний... Относительная холодность публики — особенно нынешней — к его литературной деятельности, вероятно, также прибавила каплю своей полыни... И вот после свыше двадцатипятилетней, честно пройденной карьеры является критика, которая развязно и самоуверенно, словно это само собою разумеется, крутит, вертит, решает — и не подозревая даже, в своем самодовольстве, насколько ложно и не в ту сторону, не по следу она сама выступает и движется, произносит свой ничем не оправданный суд! Г-ну Полонскому, конечно, нечего вмешиваться в эти дрязги; но да извинит меня его скромность, если я решаюсь печатно вступиться за него, если я беру на себя смелость замолвить за него слово! Я позволяю себе сказать публике, что, в противность ее почти всегда верному инстинкту, на этот раз она неправа и что деятельность такого поэта, как Полонский, заслуживает большего сочувствия; я позволяю себе обратить ее внимание на то, что трудно писателю, как бы сильно ни было в нем чувство собственного призвания, трудно ему не усомниться в нем, когда его произведения встречаются одним лишь глухим молчанием или гаерскими завываниями, свистом и кривляньями наших псевдосатириков! Что же касается до критика "Отечественных записок", то ограничусь тем, что выражу ему одно мое убеждение, над которым он, вероятно, вдоволь посмеется. Нет никакого сомнения, что в его глазах патрон его, г. Некрасов, неизмеримо выше Полонского, что даже странно сопоставлять эти два имени; а я убежден, что любители русской словесности будут еще перечитывать лучшие стихотворения Полонского, когда самое имя г. Некрасова покроется забвением. Почему же это? А просто потому, что в деле поэзии живуча только одна поэзия и что в белыми нитками сшитых, всякими пряностями приправленных, мучительно высиженных измышлениях "скорбной" музы г. Некрасова — ее-то, поэзии-то, и нет на грош, как нет ее, например, в стихотворениях всеми уважаемого и почтенного А. С. Хомякова, с которым, спешу прибавить, г. Некрасов не имеет ничего общего.
   

    Dixi et animam meam salvavi {*}.

    {* Сказал и душу мою спас (лат.).}
   В надежде, что Вы не откажетесь поместить настоящее письмо в уважаемой Вашей газете, прошу Вас, м. г., принять уверение в совершенном моем уважении и преданности.

    Ив. Тургенев
   
   P. S. Позвольте, кстати, воспользоваться гласностью "СПб. ведомостей", чтоб исправить опечатку, вкравшуюся в новое издание моих сочинений. На первой странице первого тома началом моей литературной карьеры дважды — вместо 1843 года — обозначен 1849 год. Впрочем, читатели, вероятно, сами догадаются исправить эту опечатку, так как я упоминаю о двадцатипятилетнем моем писательстве.
   
   

    <РЕДАКТОРУ "LE TEMPS">
   

    Paris, dimanche, 21 janvier 1872.
   Plusieurs journaux franГais et anglais ont annonce ma mort a l'age de quatre-vingt un ans. Il y a eu evidemment confusion entre moi et mon regrettable parent, M. Nicolas Tourgueneff, mort le 10 novembre de l'annee passee a Vert-Bois, pres de Bougival. Permettez-moi de recourir a la publicite de votre journal pour dementir cette nouvelle, et agreez l'assurance de mes sentiments distingues.

    Ivan Tourgueneff
   

    Перевод
   

    Париж, воскресенье, 21 января 1872.
   Несколько французских и английских газет объявили о моей смерти в возрасте восьмидесяти одного года. Очевидно, произошло смешение между мною и моим покойным родственником г. Николаем Тургеневым, умершим 10 ноября прошлого года в Вер-Буа, близ Буживаля. Разрешите мне прибегнуть к обнародованию в Вашей газете, чтобы опровергнуть это известие, и примите уверение в моем уважении.

    Иван Тургенев
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"С.-ПЕТЕРБУРГСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ">
   

    Париж, 3 мая/21 апреля <1872>.
   М. г.
   Вот уже несколько раз как в "С.-Петербургских ведомостях" и в других газетах (как, например, в "Новом времени") было упомянуто о намерении некоторых любителей отечественной словесности почтить меня юбилейным праздником по поводу двадцатилетия, протекшего со времени появления "Записок охотника". Так как осуществлению этого намерения не предстоит положительных препятствий и даже, быть может, уже сделаны первые шаги, то считаю долгом обратиться к посредничеству Вашей уважаемой газеты — во-первых, для того, чтобы выразить моим доброжелателям самую глубокую и самую искреннюю благодарность, а во-вторых, и для того, чтобы столь же искренно попросить у них позволения отказаться от предлагаемой чести. Подобные изъявления только тогда имеют место, когда они не дают повода ни к каким отрицательным чувствам, ни к каким сомнениям и недоумениям; а в предстоящем случае это немыслимо. К тому же я уже и так свыше меры награжден сочувствием той части читающей публики, которая не считает мою деятельность бесполезной. Еще раз великое спасибо за честь, но принять ее запрещает мне совесть.
   Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   
   P. S. Покорно прошу редакцию "Нового времени" и другие редакции перепечатать настоящее письмо.
   
   

    <ИЗДАТЕЛЮ "НЕДЕЛИ">
   

    Любезный Евгений Иванович,
   В ответ на сделанный Вами запрос спешу известить Вас, что, вследствие нездоровья и других причин, обещанная мною для "Недели" повесть всё еще не окончена. Я не сомневаюсь в том, что она вскорости будет Вам доставлена — но считаю долгом теперь же снять с Вас перед подписчиками и читателями "Недели" всякую ответственность в замедленном исполнении моего обещания. Виновен один я — и прошу у Вас и у читателей несколько снисхождения.
   Прошу Вас также принять уверение в совершенном уважении и преданности

    Вашего Ив. Тургенева.
   Париж, 19/7 anp. 1873.
   
   

    ПИСЬМО Г-НУ СЕКРЕТАРЮ ОБЩЕСТВА ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
   

    Милостивый государь!
   Усматривая из некоторых статей отечественных журналов, а также узнав из других источников, что Общество любителей российской словесности при Московском университете намерено удостоить меня юбилея, решаюсь обратиться к Вам. Смею думать, что Вы не откажетесь довести до сведения Общества мою всепокорнейшую просьбу.
   Она состоит в том, чтобы Общество, приняв от меня живейшую благодарность за столь высокую и мною не заслуженную честь, соблаговолило отказаться от вышесказанного намерения. Меня в нынешнем году в России не будет; да и сверх того, убеждения мои насчет неуместности юбилеев для авторов еще живых — не изменились; я продолжаю думать, что одному потомству доступна настоящая оценка и правильная разверстка литературных талантов. Одной мысли, что человек, удостоенный юбилея во время своей жизни, быть может, не получит ничего подобного от потомства,— одной этой мысли достаточно, чтобы заранее отказаться от предлагаемой чести и от самой постановки вопроса.
   Со всем тем считаю долгом принести — вместе с выраженьем моей нелицемерной благодарности — и искренние мои извинения Обществу, а также уверить каждого из его членов, равно как и Вас, милостивый государь, в совершенном уважении и преданности, с которыми честь имею пребыть
   Вашим покорнейшим слугою

    Ив. Тургенев
   Париж,
   3 дек./21 ноября 1875.
   
   

    ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ <"ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ">
   

    М<ихаил> М<атвеевич!>
   Желая вкратце объяснить некоторые до меня лично касающиеся факты, прошу позволения обратиться к посредству Вашего журнала.
   В "Московских ведомостях" появилась заметка г. П. Библиографа, в которой указывается на разбор книги Муравьева "Путешествие к святым местам русским", помещенный в "Журнале Министерства просвещения" за 1836 год, как на первое мое печатное произведение. Существование этой статьи меня удивило более, чем кого-либо. Мне тогда только что минуло семнадцать лет, я был студентом С.-Петербургского университета; родственники мои, ввиду обеспечения моей будущей карьеры, отрекомендовали меня Сербиновичу, тогдашнему издателю "Журнала Министерства просвещения"... Сербинович, которого я видел всего один раз, желая, вероятно, испытать мои способности, вручил мне ту книгу Муравьева с тем, чтобы я разобрал ее; я написал нечто по ее поводу — и вот теперь, чуть не через сорок лет, я узнаю, что это "нечто" удостоилось тиснения! Ни тогда, ни впоследствии я моей напечатанной статейки в глаза не видал! Вы, конечно, согласитесь со мною, что не могу же я, по совести, считать это ребяческое упражнение своим первым литературным трудом.

    Ваш Ив. Тургенев
   Париж, 3 дек. 1875.
   
   

    Гг. ЧЛЕНАМ "ХУДОЖЕСТВЕННОЙ БЕСЕДЫ" В ПРАГЕ
   

    Милостивые государи!
   Возвратившись в Париж из небольшого путешествия, я нашел у себя диплом на звание почетного члена вашей Беседы, которым вам угодно было меня почтить, и сопровождавшее его столь лестное для меня письмо. Спешу взяться за перо, чтобы ото всего сердца поблагодарить вас за высокую честь, которой вы меня удостоили и которая тем особенно мне дорога, что она служит выражением и доказательством духовной связи, обнимающей все славянские народности и долженствующей, посредством взаимного обмена мыслей и чувств, принести со временем прекрасные и благотворные плоды.
   Примите, милостивые государи, вместе с выражением моей искренней признательности, уверение в глубоком уважении и таковой же преданности, с которым честь имею пребыть
   Вашим покорнейшим слугою.

    Иван Тургенев
   Париж, 50, Rue de Douai.
   10 января 1876.
   
   

    ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ <"НОВОГО ВРЕМЕНИ">
   
   В No "Нового времени" от 26 апреля 1876 г. помещена корреспонденция из Парижа по поводу устроенного мною музыкально-литературного утра, которую я не могу оставить без возражения. Писавший эту корреспонденцию сам, очевидно, не присутствовал на чтении, ибо ни один из передаваемых им фактов не согласен с истиной. Чтение происходило в пользу здешней русской читальни, а не "в пользу молодых людей, прибывших в Париж для образования в музыке и живописи" (!). Г-жа Виардо пела не "французские романсы на народные русские темы", а два собственных романса по-русски; г-н Венявский вовсе не участвовал в этом утре; я читал по-русски отрывок из "Записок охотника"; наконец, г. Золя не только не потерпел "полнейшего фиаско" — но его и встретили и проводили сочувственными рукоплесканиями. Г-н Золя был одет не "небрежно" — а в черный фрак и в белый галстух, как все мы; наружность у него не "неприятная" — а, напротив, выразительная и умная; читал он несколько тихо (в этом зале он в первый раз в жизни читал перед публикой), но уж не "нескладно". Словом, тут извращение истины полное. Мне, признаюсь, это особенно больно в отношении к г. Золя. Он с такой благодушной готовностью пришел на помощь нашему "доброму делу", на которое г-ну корреспонденту вздумалось набросить незаслуженную тень!
   Надеюсь, что Вы не откажетесь поместить настоящее письмо в Вашей газете, и прошу принять и пр.

    Ив. Тургенев
   Париж,
   11 мая (29 апреля).
   
   

    ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ <"НАШЕГО ВЕКА">
   
   М. г.!
   Позвольте мне обратиться к посредству вашего уважаемого журнала для указания на некоторый неприятный казус, уже в другой раз повторяющийся со мною в течение моей литературной карьеры. В начале нынешнего года я написал небольшую вещь, озаглавленную "Рассказ отца Алексея". Знакомый мне редактор небольшого парижского журнала "La Republique des lettres", которому я обещал свое сотрудничество, попросил у меня позволения поместить в своем издании перевод этого рассказа. Я согласился; самый же оригинал препроводил в редакцию "Вестника Европы" (он, вероятно, будет помещен в майской книжке этого журнала). И вдруг этот рассказ, переведенный с французского под заглавием "Сын попа" ("Le fils du pope"), появляется в фельетоне "Нового времени" — да еще с таким подстрочным замечанием, что читатели могут, пожалуй, принять этот перевод за принадлежащий мне русский текст. Одна газета точно так же поступила несколько лет тому назад с одной моей повестью, немецкий перевод которой появился недели за две до напечатания русского оригинала. Но я не ожидал такой бесцеремонности со стороны г. Суворина. Оказывается, что я ошибался.
   Мне остается заметить, что в переводе "Нового времени" совершенно пропал тон рассказа, вложенного мною в уста священника; кроме того, я, уже после напечатания французского текста, прибавил немалое число отдельных штрихов... и потому смею надеяться, что напечатание "Рассказа отца Алексея" в "Вестнике Европы" не покажется лишним.
   Позвольте мне кстати прибавить несколько слов по поводу критических замечаний г. Тора (в том же "Новом времени") на переведенную мною легенду Флобера "Св. Юлиан Милостивый". Я не стану входить в препирательство с г. Тором насчет достоинств самого произведения: у всякого свой вкус. Мне хочется только представить несколько возражений против упреков, делаемых г. критиком собственно моему переводу. С двумя из них я готов согласиться: лучше было бы сказать "с пеной у рта", чем "с пеной во рту"; и слово "зияли" следует заменить другим, например, словом "рдели". Но почему "повелевать пространством", или "Если бы я не захотел... однако?", или "сон или действительность — то было" и т. д., или "Его собственная особа ему претила" — галлицизмы? Подобные обороты встречаются и под пером наших лучших писателей и в устах русских людей, в живой речи. Г-н Тор особенно недоволен тем, что у меня сказано "обитать замок", т. е. тем, что я употребил этот глагол с винительным падежом. Я очень хорошо знаю, что это считается у нас галлицизмом, и что глагол "обитать", как глагол действительный, не существует в наших словарях. Но тут я поступил сознательно, преднамеренно,— и вот какие меня к тому побудили причины.
   Во 1-х. Глаголы средние у нас не имеют страдательного причастия; а слова "обитаемый", "необитаемый", как известно, в постоянном употреблении.
   Во 2-х. Средние глаголы не образуют отглагольных существительных на "атель" и "итель", а мы все говорим "обитатель".
   В 3-х. Страдательные причастия одних лишь действительных глаголов управляют творительным падежом: "окруженный людьми"... "обитаемый людьми". (Немногие причастия вроде: "сгораемый" (от "сгорать") — которые составляют как бы исключение из первого приведенного мною правила,— не управляют творительным падежом и имеют характер прилагательного).
   И в 4-х. Я, быть может, ошибаюсь, но в глаголе "обитать" с винительным мне чувствуется оттенок постоянства, долговечности, которого нет в том же глаголе с предложением: в. "Племя кельтов обитало всё пространство земли между" и т. д. "Я тогда обитал в этом замке" и т. д.
   Из всего этого выходит, по моему мнению, что глагол "обитать" принадлежит к числу глаголов, которые допускают оба наклонения; действительное и среднее.
   Хотя г. Тор, конечно, в видах иронии, и величает меня авторитетом — но я им себя не признаю и охотно готов склониться перед настоящими авторитетами, знатоками языка, если им угодно будет доказать мне мою ошибку; причислить же к ним г. Тора я, при всей доброй воле, не могу.
   Прошу вас, м. г., извинить длинноту этого письма, а также принять уверение в совершенном уважении и т. д.

    Иван Тургенев
   Париж, 11/23 апреля 1877 х.
   
   

    ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ <"НАШЕГО ВЕКА">
   
   М. г.
   Я снова вынужден прибегнуть к посредству вашей уважаемой газеты по следующему делу.
   В 413 No "Нового времени" г. Суворин напечатал открытое письмо ко мне по поводу сделанного мною ему упрека в "бесцеремонности". Оставляя без внимания все его наставления, даже угрозы, сравнения меня то со львом, то с кокоткой или кокеткой, уверения, что я "не смею пикнуть" перед европейскими журналистами (замечу кстати, что я ни с единым из этих журналистов не знаком — за исключением двух в Париже (редакторов "Temps" и "Republique des lettres") да двух в Берлине (редакторов "Gegenwart" и "Rundschau") и ни в единой редакции от роду не бывал) — оставляя без внимания весь этот вздор и хлам, считаю нужным протестовать против следующих слов г-на Суворина.
   "Огорчение, которое вы мне, как русскому журналисту, нанесли, напечатав свой рассказ в " Gegenwart" и не предупредив меня об этом ни единым словом хоть ради вежливости..."
   Прежде чем решиться на подобное обвинение, следовало г-ну Суворину справиться у своего сотрудника г-на В. Лихачева, единственно чрез которого и шли переговоры со мною о рассказе "Сон" и который даже увез рукопись с собою из Парижа. Г-н Суворин узнал бы от него, что я первый предупредил "Новое время" о напечатают в "Gegenwart" перевода моей повести, который должен был явиться одновременно с оригиналом в Петербурге, а появился несколькими днями раньше, уж конечно против моей воли. На моем столе в сию минуту лежат несколько писем и телеграмм г. Лихачева, относящихся именно к этому делу. В одном из моих писем к нему я даже отказывался от части гонорария (определить которую предоставлял гг. издателям "Нового времени") в случае, если бы появление немецкого перевода могло повредить появлению ориганала.
   И после всего этого г. Суворин не усомнился употребить вышеприведенные выражения!
   Вероятно, читатели согласятся со мною, что ввиду подобной развязности слово "бесцеремонность" является даже слишком парламентарным.
   Извините меня, пожалуйста, м. г., что я в теперешнее время вынужден беспокоить вас и ваших читателей такими дрязгами, и примите уверение в совершенном уважении и пр.

    Ив. Тургенев
   Париж.
   Суббота, 30 апр./12 мая 1877.
   

    <РЕДАКТОРУ "LE TEMPS">
   

    Vendredi. 18 mai 1877

    Cher monsieur Hebrard,
   Voici ce que je viens de lire dans une correspondance de Paris signee: A. St.-F. et inseree dans le dernier numero de la Gazette russe de Moscou. Apres avoir longuement raconte le sujet de mon recit: "le Reve", publie comme vous le savez, dans le feuilleton du Temps, M. St.-F. ajoute:
   "M. T... a ecrit "le Reve" en franГais et il a bien fait; ses recits fantastiques sont peu prises par le public russe et celui-ci aurait eu d'autant moins de succes que le sujet rappelle beaucoup trop la donnee d'un melodrame de boulevard: "le Pere" par M. M. Decourcelle et J. Cla-retie, dont nous avons parle dans notre correspondance en temps et lieu".
   Voici ce que j'ai a repondre a M. St.-F.
   Premierement.— Je n'ai jamais ecrit une ligne (litterairement parlant) dans une autre langue que la mienne, le russe, et j'avoue meme, bien sincerement, que je ne comprends pas les auteurs, qui sont en etat de faire ce tour de force: ecrire en deux langues! J'ajouterai que je ne leur porte pas envie.
   Secondement. Le recit en question a ete ecrit au printemps de l'annee passee et le manuscrit en a ete remis en septembre a la redaction du journal russe de Saint-Petersbourg: le Nouveau Temps qui a publie le 1-er janvier 1877.
   Troisiemement. Au moment d'ecrire "le Reve" je ne connaissais pas plus le sujet du drame de M. M. Decourcelle et Claretie, que je ne connais encore maintenant.
   Veuillez avoir la complaisance de faire inserer cette petite rectification dans votre journal, et croyez, cher monsieur Hebrard, aux sentiments d'amitie
   de votre tout devoue,

    Ivan Tourgueneff.
   

    Перевод
   

    Пятница, 18 мая 1877.

    Любезный г. Эбрар,
   вот что я только что прочел в корреспонденции из Парижа, подписанной А. Ст.-Ф. и напечатанной в последнем номере "Московских ведомостей". Подробно изложив сюжет моего рассказа "Сон", напечатанного, как Вам известно, в фельетоне "Temps", г. Ст.-Ф. прибавляет:
   "Г-н Тургенев написал "Сон" по-французски и хорошо сделал; его фантастические рассказы плохо ценятся русскою публикою, а этот последний тем менее имел бы успеха, что сюжет его слишком сильно напоминает содержание бульварной мелодрамы, "Отец" Декурселя и Ю. Кларси, о которой мы говорили в свое время в нашей корреспонденции".
   Вот что я имею возразить на это г. Ст.-Ф.:
   Во-первых. Я никогда не писал ни строчки (говоря в литературном смысле) на другом языке, кроме своего, русского, и даже искренне признаюсь, что не понимаю авторов, которые могут делать такое чудо ловкости: писать на двух языках! Я прибавлю, что не питаю к ним зависти.
   Во-вторых. Вышеупомянутый рассказ был написан весной прошлого года, и рукопись его была передана в сентябре в редакцию русской петербургской газеты "Новое время", которая напечатала его 1-го января 1877 года.
   В-третьих. В ту минуту, когда я начал писать "Сон", я не знал сюжета драмы гг. Декурселя и Кларси, да не знаю его и теперь.
   Соблаговолите поместить это маленькое оправдание в Вашей газете и верьте, любезный г. Эбрар, дружеским чувствам совершенно преданного Вам

    Ивана Тургенева.
   
   

    ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ <"НАШЕГО ВЕКА">
   
   М. г.
   Мне приходится извиняться перед вами в том, что так часто бомбардирую вас письмами; но я тут не совсем виноват... К тому же я надеюсь, что настоящее письмо будет последним. Два обстоятельства побудили меня взять перо в руки.
   Во 1-х, я прочел в парижской корреспонденции "Московских ведомостей" (мая 2-го, No 106) следующее игривое местечко:
   "Г-н Тургенев... (дело идет о моем рассказе "Сон", написанном мною в прошлом году, отданном редакции "Нового времени" в сентябре и напечатанном ею 1-го января нынешнего года, перевод этого рассказа появился в "Temps" в конце января) — г. Тургенев прекрасно сделал, что написал свой рассказ по-французски; фантастические его повести не очень ценятся в русской литературе; эта имела бы тем менее успеха, что сюжет ее подходит к сюжету одной недавней бульварной мелодрамы, "Отец" гг. Декурселя и К). Кларси, о которой в свое время упоминалось в этих заметках (см. "Моск. вед." No 47); в фельетоне же парижской газеты повесть на своем месте".
   Во 2-х. В фельетоне "Нового времени" (No 432, 9-го мая), где г. Суворин опять почел нужным заняться мною, приведено мнение некоего г. Одного, который, выступая в качестве моего защитника, выгораживает за мною право сочинительствовать на французском языке. Корреспондент "Московских ведомостей" наговорил небылицу, которая меня нисколько не трогает; но задел он меня, точно так же, как защитник мой, г. Один, тем, что приписывает мне эту способность сочинительствовать на чужом наречии. В течение моей литературной карьеры я подвергался самой разнообразной брани; иная была мне неприятна — особенно в прежнюю, необстреленную эпоху; но обиду, именно обиду наносили мне только те господа, которые уверяли, что я могу писать — и писать на французском языке. Не лучше ли прямо сказать: у вас нет никакого таланта и никакой оригинальности? Быть в состоянии писать, сочинять, на двух языках и не иметь никакой оригинальности — эти два выражения в моих глазах совершенно тождественные, а потому пользуюсь случаем и спешу заявить, что я никогда ни разу не писал (в литературном смысле слова) иначе, как на своем родном языке, уже с ним одним дай бог человеку справиться — и мне это, к сожалению, не всегда удавалось. Прибавляю, кстати, что я никогда никого не просил переводить меня и никогда не хлопотал об этом; что если я соглашался на печатание переводов моих вещей одновременно с их появлением на русском языке — то это происходило единственно с целью иметь хоть какой-нибудь контроль над этими переводами и избегнуть, по мере возможности, тех неприятностей, которые причинял мне иной "свободный перелагатель" (freier Веarbeiter), переделывая мои повести и пришивая к ним счастливые концы вместо печальных — под тем предлогом, что публика не любит унылости.
   Однако довольно. Еще раз извините меня и примите, вместе с моей благодарностью, уверение в совершенном уважении, с которым и т. д.

    Ив. Тургенев
   
   

    <РЕДАКТОРУ "ПРАВДЫ">
   

    Париж.

    Вторник, 19/7 февраля 78 г.
   
   М. г.
   Спешу ответить на только что полученное мною Ваше письмо. Прежде всего позвольте Вас поздравить с успехом Вашей "Правды", которую я получаю аккуратно и читаю с великим удовольствием. Успех этот вполне заслуженный. Конечно, у нас на Руси нет — да и вряд ли бывало — провинциального органа, который бы мог потягаться с Вашим. Особенно хороши помещаемые в нем корреспонденции; да и весь журнал производит впечатление чего-то живого, сильного и честного. Что же касается до моего участия в нем, то я с сожалением замечаю, что Вам всё не угодно поверить искренности моего заявления, состоящего в том, что я совершенно оставил литературные занятия. Сколько мне помнится, я и в прошлом году дал Вам обещание условное; и потому, мне кажется, публике на Вас претендовать нечего. Да и вряд ли эти претензии могут быть серьезны, если судить по приему, которым встречались все мои последние произведения. Но как бы то ни было, я положил перо и уж больше за него не возьмусь.
   Примите, м. г., вместе с моими искренними пожеланиями Вам дальнейших успехов на избранном Вами поприще, уверение в совершенном моем уважении и преданности.
   Покорнейший Ваш слуга

    Ив. Тургенев
   
   

    <РЕДАКТОРУ "РУССКОЙ ПРАВДЫ">
   

    Милостивый государь!
   Г-жа Савина, наша известная актриса, прислала мне на днях телеграмму, в которой, сообщив мне о своем намерении взять для своего бенефиса комедию "Месяц в деревне", она просит моего разрешения сократить эту комедию, по мере надобности; а в сегодняшнем No "Биржевых ведомостей" я прочел, что г. В. Крылов принял на себя труд сделать эти нужные сокращения, довольно, по-видимому, значительные, так как пять актов под его рукою превратились в три. Не желая ставить уважаемую артистку в затруднительное положение, я согласился на ее просьбу, хотя не мог не выразить своего сожаления о том, что выбор ее пал на пьесу, которая никогда не назначалась для сцены — как то явствует из немногих слов, предпосланных мною этой самой пьесе, при напечатании ее в одном из NoNo "Современника" за 1855 г. Несколько лет тому назад г-жа Васильева, московская актриса, также взяла "Месяц в деревне" для своего бенефиса, несмотря на мои доводы и предостережения,— и потерпела неудачу. Не знаю, какая участь ожидает мою комедию после операции, совершенной над нею г. Крыловым, но считаю нужным заявить перед публикой, посредством Вашей газеты, что я отклоняю от себя всякую дальнейшую ответственность по этому делу, которое, каков бы ни был результат, до меня не касается.
   Примите, м. г., уверение в совершенном уважении.

    Ив. Тургенев
   Париж, 27/15 января 1879 г.
   
   

    <РЕДАКТОРУ "МОЛВЫ">
   
   Г-н редактор!
   Вследствие заявления, помещенного в 22 No Вашей газеты по поводу моего письма в "Русскую правду", спешу извиниться перед Вами: слух о сокращении "Месяца в деревне" был вычитан мною в "Новом времени" (No 1031, четверг, 11/23 января), и имя "Биржевых ведомостей" попало мне под перо ошибкой. Что же касается до г. В. Крылова, если точно он взял на себя труд сократить мою комедию, ввиду ее неожиданного успеха, мне остается только сожалеть о том, что он не довольно строго отнесся к ней и не выкинул также те длинноты, на которые указывает Ваша рецензия.
   Примите и пр.

    Ив. Тургенев
   
   

    <К ЮБИЛЕЮ Ю. И. КРАШЕВСКОГО. ПИСЬМО К В. Д. СПАСОВИЧУ>
   

    Буживаль, 15/27 сентября 1879.
   
   К искреннему сожалению, непредвиденные обстоятельства помешали моему намерению присутствовать на знаменательном торжестве, устраиваемом в Кракове в честь славного ветерана польской литературы. Мне остается просить Вас передать почтенному юбиляру выражение моих горячих поздравлений и пожеланий; с уверенностью могу прибавить, что в лице моем громадное большинство русской интеллигентной публики приветствует Крашевского и братски жмет его руку. Пускай же он примет этот привет как залог сближения между двумя племенами, столь долго разрозненными прошедшею историею и вступающими наконец в новую и плодотворную эру свободного, дружного и мирного развития. Ввиду благ, которые сулит близкое будущее, русский писатель, ученик Пушкина, заочно поднимает заздравный кубок в честь польского поэта, сподвижника Мицкевича.
   Пр<имите> и пр.
   
   

    <РЕДАКТОРУ "LE XIX-e SIECLE">
   

    Lundi, 15 decembre 1879.

    Monsieur et cher confrere,
   Le peintre B. Vereschaguine, mon ami et compatriote, va exposer, au cercle de la rue Volney (c d Saint-Arnaud), un assez grand nombre de tableaux et etudes dont le sujet est pris a l'Inde et a la derniere guerre des Balkhans. Il a longuement visite ces pays et a pris lui-meme une part considerable a la lutte dans l'Asie centrale et la Turquie, ou il a ete blesse. Je ne doute pas que le public parisien ne fasse un accueil bienveillant a notre jeune maНtre, dont le talent original et puissant a ete constate par des autorites plus competentes que la mienne.
   Le cachet particulier de ce talent est une recherche opiniatre dela verite, dela physionomie, du type dans la nature et dans l'homme, qu'il rend avec une grande justesse et une force quelquefois un peu rude, mais toujours sincere et grandiose. Cette tendance au vrai, au caracteristique,qui depuis notre grand ecrivain Gogol, a pose son empreinte sur toutes les productions de la litterature russe, se manifeste egalement dans l'art russe sous le pinceau de Vereschaguine. Sans compter ses tableaux indiens, qui ont ete exposes cette annee a Londres et qui y ont fait sensation, j'ai eu la bonne fortune de voir dans l'atelier de mon compatriote quelques tableaux nouvellement peints par lui, et dont le sujet se rapporte a la derniere guerre. Ce sont des scenes militaires, mais pas prises dans le sens chauvin. Vereschaguine ne pense pas a poetiser l'armee russe, a lui raconter sa gloire, mais a rendre tous les cТtes de la guerre, les pathetiques, les grotesques et les terribles aussi bien que les autres, les psychologiques surtout, objet de sa constante preoccupation. Ajoutez a cela un coloris energique, un dessin a la fois naif et correct, et vous ne trouverez pas mes eloges exageres. Il y a telle figure de soldat russe qui est un chef-d'oeuvre d'observation exacte et profonde.
   Vereschaguine est certainement le peintre le plus original que la Russie ait encore produit, et rien qu'a ce titre, il merite d'attirer l'attention du public parisien. Je me compterais heureux si ces quelques paroles pouvaient y contribuer.
   Agreez, Monsieur et cher confrere, l'expression de mes sentiments devoues.

    Ivan Tourgueneff
   

    Перевод
   

    Понедельник, 15 декабря 1879 г.

    Милостивый государь и дорогой собрат!
   Художник В. Верещагин, мой друг и соотечественник, намерен выставить в клубе на улице Вольне (бывш. Сент-Арно) довольно большое число картин и этюдов, предметом для которых послужили Индия и последняя война на Балканах. Он длительное время провел в этих странах и сам принял значительное участие в боях в Средней Азии и в Турции, где был ранен. Я не сомневаюсь, что парижская публика окажет благосклонный прием нашему молодому мастеру, чей самобытный и могучий талант был признан более авторитетными и компетентными, нежели я, ценителями.
   Особенностью этого таланта является упорное искание правды, своеобразного и типического в природе и в человеке, которое он передает с большой верностью и силой, порой несколько суровой, но всегда искренней и величественной. Это стремление к правде, к характерному, наложившее, со времени нашего великого писателя Гоголя, свой отпечаток на все произведения русской литературы, проявляется также, под кистью Верещагина, и в русском искусстве. Помимо его индийских картин, которые в этом году были выставлены в Лондоне и произвели там сенсацию, мне посчастливилось видеть в мастерской моего соотечественника несколько картин, недавно им написанных, предмет которых относится к последней войне. Это военные сцены, лишенные, однако, всякого шовинистического духа. Верещагин не думает поэтизировать русскую армию, рассказывать о ее славе, а стремится показать все стороны войны: патетическую, уродливую, ужасную, равно как и другие, в особенности же психологическую сторону, предмет его постоянного внимания. Добавьте к этому энергичный колорит, рисунок, одновременно простой и точный, и вы не сочтете мои похвалы преувеличенными. Фигуры некоторых русских солдат являются верхом совершенства по верности и глубине наблюдения.
   Верещагин, несомненно, самый своеобразный художник из всех, которых до сих пор произвела Россия, л уже по одному этому он заслуживает внимания парижской публики. Я почел бы себя счастливым, если бы настоящие строки могли этому способствовать.
   Примите, милостивый государь и дорогой собрат, уверение в совершенной моей преданности.

    Иван Тургенев
   
   

    <РЕДАКТОРУ "ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ">
   

    Любезный М<ихаил> М<атвеевич!>
   Вам, как старинному моему приятелю, хорошо известно, с какой неохотой я решаюсь занимать публику вопросами, лично до меня касающимися; но прочтенная мною на днях корреспонденция г. "Иногороднего обывателя" в "Московских ведомостях" вынуждает меня взяться за перо.
   Корреспонденция эта появилась по поводу напечатанного в газете "Temps" моего письма, предпосланного рассказу изгнанника, содержавшегося в одиночном заключении в течение четырех лет,— рассказу, представлявшему исключительно психологический и, пожалуй, судебный интерес.
   Если бы г. "Иногородный обыватель" ограничился одними посильными оскорблениями, я бы не обратил на них внимания, зная, из какой "кучи" идет этот "гром"; но он позволяет себе заподозревать мои убеждения, мой образ мыслей,— и я не имею права отвечать на это одним презрением.
   Приписывая мне всяческие неблагородные побуждения и чуть ли не преступные намерения, г. "Иногородный обыватель" обвиняет меня в низкопоклонстве, в заискивании, в "кувыркании" перед некоторой частью нашей молодежи. Такого рода заискивание предполагает отступничество от собственных убеждений и подделывание под чужие. Но, не хвастаясь и не обинуясь, а просто констатируя факт, я имею право утверждать, что убеждения, высказанные мною и печатно и изустно, не изменились ни на йоту в последние сорок лет; я не скрывал их никогда и ни перед кем. В глазах нашей молодежи — так как о ней идет речь — в ее глазах, к какой бы партии она ни принадлежала, я всегда был и до сих пор остался "постепеновцем", либералом старого покроя в английском, династическом смысле, человеком, ожидающим реформ только свыше,— принципиальным противником революций, не говоря уже о безобразиях последнего времени. Молодежь была права в своей оценке — и я почел бы недостойным и ее и самого себя представляться ей в другом свете. Те овации, о которых упоминает г. "Иногородный обыватель", мне были приятны и дороги именно потому, что не я шел к молодому поколению, нерасположение которого я весьма философически переносил в течение пятнадцати лет (со времени появления "Отцов и детей"), но потому, что оно шло ко мне; они были мне дороги, эти овации, как доказательство проявившегося сочувствия к тем убеждениям, которым я всегда был верен и которые громко высказывал в самых речах моих, обращенных к людям, которым угодно было меня чествовать.
   С какой же стати мне было лгать и заискивать в них,, когда они сами мне протягивали руки и верили мне?
   И как подумаешь, из чьих уст исходят эти клеветы, эти обвинения?! Из уст человека, с младых ногтей заслужившего репутацию виртуоза в деле низкопоклонства и "кувыркания", сперва добровольного, а наконец даже невольного! Правда — ему ни терять, ни бояться нечего: его имя стало нарицательным именем, и он не из числа людей, которых дозволительно потребовать к ответу. Но и в его положении оглядка не мешает: во всяком случае не ему упоминать об "опозоренных сединах"; незачем обращать взоры читающей публики на собственную голову. Публика и без того хорошо его знает... и, смею прибавить, знает и меня.

    Ив. Тургенев
   Париж, rue de Douai.
   2 января 1880 г.
   
   

    <РЕДАКТОРУ "LE XIX-e SIECLE">
   

    Mercredi, 20 janvier 1880.

    Cher Monsieur About,
   Vous avez bien voulu admettre au "XIX-e Siecle" une lettre ou j'annonГais l'exposition des tableaux de Vereschaguine. Le succes que j'osais predire et qui a depasse mon attente, m'encourage a m'adresser encore a vous. Cette fois-ci il s'agit encore de l'oeuvre d'un peintre, mais d'un peintre la plume a la main.
   Je veux parler du roman historique de mon compatriote, le comte Leon Tolstoi, "La guerre et la paix", dont une traduction vient d'etre publiee chez Hachette. Leon Tolstoi est l'auteur le plus populaire que nous ayons en Russie; et "La guerre et la paix" est, je ne crains pas de le dire, un des livres les plus remarquables de notre temps. Un souffle d'epopee traverse ce vaste ouvrage, ou la vie publique et privee des Russes, dans les premieres annees de notre siecle, est retracee de main de maНtre. Toute une epoque fertile en grands faits et en grandes figures (le recit commence un peu avant la bataille d'Austerlitz et va jusqu'a celle de la Moscowa), tout un monde, une foule de types saisis sur le vif, dans tous les rangs de la societe se deroulent devant le lecteur. La maniere dont le comte Tolstoi traite son sujet est aussi originale que nouvelle; ce n'est ni du Walter Scott, ni, je n'ai guere besoin de l'ajouter, de l'Alexandre Dumas. Le comte Tolstoi est un ecrivain russe jusqu'a la moelle des os; et ceux des lecteurs franГais que quelques longueurs, quelques bizarreries d'appreciation ne rebuteront pas, pourront se dire que "La guerre et la paix" leur aura donne une plus intime, plus veridique intuition du caractere russe et de son temperament, de la vie russe en un mot, que s'ils avaient parcouru des centaines d'ouvrages d'ethnographie et d'histoire. Il y a des ehapitres entiers qmi ne seront jamais plus a refaire; des figures historiques- (comme Koiurouzofi, Rastsopchine et d'autres) dont les traits soat a jamais fixes; cela restera- Vous voyez, cher monsieur, que je se menage pas les expressions; et pourtant elles ne rendent qu'imparfaitement ma pensee. Il n'est pas impossible que la profonde originalite du comte Leon Tolstoi nenuise, par sa force meme, a une comprehension sympathique et sapide de la part des lecteurs etrangers, mais je le repete — et je serais heureux qu'on ajoutat foi a mes paroles: ceci est une grande oeuvre d'un grand ecrivain,— et c'est la vrai Russie.
   Agreez, cher, monsier About, l'assurance de mes sentiments devoues.

    Ivan Tourgueneff
   

    Перевод
   

    Среда, 20 января 1880 г.

    Любезный господин Абу,
   Вы соблаговолили поместить в "XIX-e Siecle" мое письмо об открытии выставки картин Верещагина. Успех, который я осмелился предсказывать и который даже превзошел мои ожидания, дает мне смелость вновь обратиться к Вам. На этот раз речь тоже идет о произведении художника, но художника, творящего с пером в руке.
   Я имею в виду исторический роман моего соотечественника, графа Льва Толстого, "Война и мир", перевод которого только что выпущен издательством Ашетта. Лев Толстой — самый популярный из современных русских писателей, а "Война и мир", смело можно сказать,— одна из самых замечательных книг нашего времени. Это обширное произведение овеяно эпическим духом; в нем частная и общественная жизнь России в первые годы нашего века воссоздана мастерской рукой. Перед читателем проходит целая эпоха, богатая великими событиями и крупными людьми (рассказ начинается незадолго до Аустерлицкого сражения и доходит до Бородина {Буквально: до битвы на Москве-реке.}), развертывается целый мир со множеством выхваченных прямо из жизни типов, принадлежащих ко всем слоям общества. Манера, какой граф Толстой разрабатывает свою тему, столь же нова, сколь и своеобразна; это не Вальтер Скотт и, само собою разумеется, также не Александр Дюма. Граф Толстой — писатель русский до мозга костей; и те французские читатели, кого не оттолкнут некоторые длинноты и странность некоторых суждений, будут вправе сказать себе, что "Война и мир" дала им более непосредственное и верное представление о характере и темпераменте русского народа и о русской жизни вообще, чем если бы они прочитали сотни сочинений по этнографии и истории. Здесь есть целые главы, в которых никогда не придется ничего менять; здесь есть исторические лица (как Кутузов, Растопчин и другие), черты которых установлены навеки; это — непреходящее. Как видите, любезный господин Абу, я щедр на выражения, и, однако, мои слова еще не полностью передают мою мысль. Возможно, что глубокое своеобразие графа Льва Толстого самой своей силою затруднит читателю-иностранцу сочувственное и быстрое понимание его романа, но я повторяю,— и я был бы счастлив, если бы к моим словам отнеслись с доверием,— это великое произведение великого писателя — и это подлинная Россия.
   Примите, любезный г. Абу, уверение в моей преданности.

    Иван Тургенев
   

    <КОМИТЕТУ "ОБЩЕСТВА ВСПОМОЩЕСТВОВАНИЯ СТУДЕНТАМ С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА">
   К крайнему моему сожалению, я вынужден предупредить вас, что едва ли буду в состоянии участвовать в сегодняшнем литературном вечере. Я занемог простудою, и доктор запретил мне выходить из комнаты. Однако, если к вечеру болезнь моя не усилится, я, несмотря на это запрещение, прибуду в благородное собрание; но рассчитывать на это нельзя — и я счел долгом известить вас об этом.
   
   

    <РЕДАКТОРУ "GAULOIS">
   
   Je vois avec une certaine surprise que dans le Gaulois d'aujourd'hui mon nom se trouve mele au recit de l'expulsion de M. Pierre Lavroff.
   C'est comme litterateur que j'ai connu M. Lavroff a Saint-Petersbourg, alors qu'apres avoir ete colonel de l'artillerie de la garde, il professait l'art militaire et publiait des ouvrages de philosophie, c'est comme litterateur que je l'ai introduit un soir a une seance musicale et litteraire du Cercle des artistes russes a Paris.
   Quant a sauver M. Lavroff, je n'en ai jamais eu ni le pouvoir, ni l'occasion, et nos opinions politiques different a ce point que, dans une de ses publications, M. Lavroff m'a formellement reproche de m'etre toujours oppose comme liberal et opportuniste a ce qu'il nommait le developpement de l'idee revolutionnaire en Russie.
   Je vous prie, etc.

    Ivan Tourgueneff
   

    Перевод
   
   Я вижу с некоторым удивлением, что в сегодняшнем номере "Gaulois" мое имя примешано к рассказу о высылке г. Петра Лаврова.
   Я знал г. Лаврова как литератора в С.-Петербурге, когда, оставив службу в гвардии, где он был полковником артиллерии, он преподавал военное искусство н издавал книги по философии; как литератора я ввел его однажды и на музыкально-литературный вечер в Кружке русских художников в Париже.
   Спасать г. Лаврова я никогда не имел ни возможности, ни случая, а наши политические убеждения до такой степени несходны, что в одном из своих сочинений г. Лавров формально упрекнул меня за то, что, как либерал и оппортунист, я всегда противился тому, что он называл развитием революционной мысли в России.
   Примите и пр.

    Иван Тургенев
   
   

    <ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КИЕВСКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА>
   
   М. г.
   Позвольте попросить Вас принять для себя и передать всему драматическому обществу в Киеве выражение моей искреннейшей благодарности за полученную мною вчера поздравительную телеграмму. Такое сочувствие моих соотчичей к литературным трудам моим мне особенно дорого именно теперь. Глубоко тронутый его выражением, прошу всех вас, господа, моих незнакомых, но близких друзей, верить в неизменные чувства уважения и преданности, с которыми пребываю

    Ваш покорный слуга

    Ив. Тургенев
   10 ноября/29 октября 1882 г.
   
   

    <СЛУШАТЕЛЬНИЦАМ ЖЕНСКИХ ВРАЧЕБНЫХ КУРСОВ>
   

    Милостивые государыни!
   Позвольте прежде всего поблагодарить вас за ваше письмо. Благодарю вас и за высказанное вами в столь лестных выражениях сочувствие к моей деятельности и особенно за данную мне возможность участвовать в таком гуманном и патриотическом деле, каковым я считаю упрочение будущности женских врачебных курсов. В доказательство, что это дело действительно патриотическое, русское, позволяю себе повторить прекрасные слова вашего письма:
   "Мы желаем одного: чтоб нам не закрывали пути к знанию. Неужели русское общество откажет нам в нашем справедливом стремлении и заставит нас с надломленным чувством уйти, для приобретения необходимых знаний, на чужбину?"
   Сколько мне известно, русское общество не только не ответит вам отказом, но уже отозвалось, горячо и деятельно отозвалось на ваши столь справедливые стремления. Оно доказало, что, несмотря на все превратные и недобросовестные толкования, оно помнит ваши заслуги и в военные и в мирные времена — и одинаково убеждено и в чистоте ваших намерений, засвидетельствованной единогласным отзывом ваших наставников, и в той великой пользе, которую вы призваны принести нашей родине. Можно утвердительно сказать, что, при настоящем ее положении, родина эта нуждается еще более в женских врачах, чем во врачах вообще, хотя количество даже этих врачей несоразмерно мало в сравнении с настоящею в них потребностью. Исторические судьбы России налагают на русскую женщину особые и высокие обязанности, при исполнении которых она уже заявила столько силы самопожертвования, столько способности к честному и стойкому труду, что было бы неразумно, было бы грешно — не говорю уже ставить ей преграды на указанном ей свыше пути,— но не способствовать ей всеми мерами к осуществлению ее призвания. Поверьте: за вас в этом вопросе всё честное на Руси, всё любящее свою родину, всё желающее ей блага, правильного и спокойного развития — ив общечеловеческом и в законногосударственном смысле!
   А потому в успехе сомневаться нельзя. Позвольте и мне присоединиться к нему и внести мою лепту.
   Примите и пр.

    Иван Тургенев
   
   

    <В РЕДАКЦИЮ "LA REPUBLIQUE FRANCAISE">
   

    Monsieur Joseph Reinach,
   Je crois etre l'interprete des sentiments de douloureuse sympathie d'un grand nombre de mes compatriotes, en vous priant de deposer, en leur nom, une couronne sur la tombe de l'homme illustre que France vient de perdre.

    Iv. Tourgueneff
   

    Перевод
   

    Господин Жозеф Рейнак,
   Думаю, что я буду выразителем горестного сочувствия большого числа моих соотечественников, прося Вас возложить от их имени венок на могилу знаменитого человека, которого только что лишилась Франция.

    Ив. Тургенев
   
   

    Приложение
   

    <В РЕДАКЦИЮ "НЕДЕЛИ">
   

    М<илостивый> г<осударь> H. H.!
   Вы желаете от меня статьи для возобновляющейся "Недели"; я бы рад был оказать Вам посильную услугу, так как искренне сочувствую направлению Вашего журнала. Но у меня нет ничего готового — и я поневоле принужден ограничиться небольшим эпизодом из заграничной моей жизни, который, быть может, не покажется Вашим читателям вовсе лишенным интереса.

    ВАРИАНТЫ И ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ
   
   Раздел вариантов содержит материал беловых автографов и прижизненных изданий, а также тех автографов, которые служат единственным источником текста.
   В этот раздел включаются варианты к следующим произведениям:
   "Из-за границы. Письмо первое" — варианты белового автографа;
   <Речь на обеде 19 февраля 1863 г.> — французский текст с переводом;
   <Речь о Шекспире> - варианты первопечатного текста (СПб Вед);
   <Речь на международном литературном конгрессе 5/17 июня 1878 г.> — русский текст;
   <Речь по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве> - варианты белового автографа;
   "Образчик старинного крючкотворства" — первоначальная редакция "Письма к издателю сборника";
   Письмо в редакцию <"Нашего века"> 11/23 апреля 1877 г. - варианты белового автографа;
   Мемориал - конспективные записи;
   "Жил-был некакий мальчишка..." — варианты чернового автографа.
   Как и в предыдущих томах настоящего издания, из вариантов рукописных и печатных источников приводятся лишь те, которые имеют смысловое или существенное стилистическое значение.
   Система подачи вариантов изложена в ранее вышедших томах издания - см. т. I, стр. 475-476; т. V, стр. 434; т. VI, стр. 400.
   Источники текстов даются в следующих сокращениях (сиглах):

    Рукописные источники
   
   БА - беловой автограф.
   ЧА - черновой автограф.
   

    Печатные источники
   
   К ВЕ - корректура в гранках "Вестника Европы" с поправками Тургенева.
   СПб Вед - "С.-Петербургские Ведомости".
   

    ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ <"НАШЕГО ВЕКА" 11/23 АПРЕЛЯ 1877 г.>
   

    Варианты белового автографа
   
   Стр. 168.
   8-9 редактор небольшого парижского журнала / редактор парижского еженедельного журнала
   20 Одна газета точно так же поступила / Г-н Краевский (в "Голосе") точно так же поступил
   23-24 Но я не ожидал такой бесцеремонности со стороны г. Суворина./ Такая бесцеремонность со стороны г. Краевского не удивила меня; я не ожидал ничего подобного от г. Суворина.
   29 и потому смею надеяться / и потому смею думать
   

    ПРИМЕЧАНИЯ
   

    УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
   

    Места хранения рукописей
   
   ГБЛ — Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина (Москва).
   ГПБ — Государственная публичная библиотека имени M. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).
   ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР (Ленинград).
   ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).
   ЦГИА — Центральный государственный исторический архив (Ленинград).
   Bibl Nat — Национальная библиотека в Париже.
   

    Печатные источники
   
   Анненков — П. В. Анненков. Литературные воспоминания. Гослитиздат, М., 1960.
   Алексеев — М. П. Алексеев. И. С. Тургенев — пропагандист русской литературы на Западе. В кн.: Труды Отдела новой русской литературы Института литературы (Пушкинский Дом). Изд. Академии наук СССР, вып. I. M.—Л., 1948, стр. 37-80.
   Белинский — В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, тт. I-XIII. Изд. Академии наук СССР, М., 1953-1959.
   Б Чт — "Библиотека для чтения" (журнал).
   Васильев, Описание торжеств — П. П. Васильев. Описание торжеств, происходивших в честь И. С. Тургенева во время пребывания его в Москве и Петербурге в течение февраля и марта 1879 г. Казань, 1880.
   ВЕ — "Вестник Европы" (журнал).
   Гальп-Кам, Письма — Письма И. С. Тургенева к Полине Виардо и его французским друзьям. Изд. Гальперина-Каминского, М., 1900.
   Герцен — А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах, тт. I-XXX. Изд. Академии наук СССР, М., 1954-1965.
   Гоголь — Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, тт. I-XIV. Изд. Академии наук СССР, M.—Л., 1937-1952.
   Звенья — "Звенья". Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIV-XX вв., под ред. В. Д. Бонч-Бруевича, А. В. Луначарского и др., тт. I-VI, VIII-IX. "Academia", M.-Л., 1932-1951.
   Историч Вестн — "Исторический вестник" (журнал).
   Клеман, Летопись — М. К. Клеман. Летопись жизни и творчества И. С. Тургенева. Ред. Н. К. Пиксанов. "Academia", M.-Л., 1934.
   Лит Арх — "Литературный архив". Материалы по истории литературы и общественного движения, тт. I-VI. Изд. Академии наук СССР, M.—Л., 1938-1961 (Институт русской литературы — Пушкинский Дом).
   Лит Наcл — "Литературное наследство", тт. 1-78. Изд. "Наука" (ранее: Журнально-газетное объединение и издательство Академии наук СССР), М., 1931-1967. Издание продолжается.
   Мин Г — "Минувшие годы" (журнал).
   Москв — "Москвитянин" (журнал).
   Моск Вед — "Московские ведомости" (газета).
   Н Вр — "Новое время" (газета).
   Некрасов — Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем, под общ. ред. В. Е. Евгеньева-Максимова, А. М. Еголина и К. И. Чуковского, тт. I-XII. Гослитиздат, М., 1948-1953.
   Никитенко — А. В. Никитенко. Дневник в трех томах, тт. I—III. Гослитиздат, Л., 1955-1956 (Серия литературных мемуаров).
   ОЗ — "Отечественные записки" (журнал).
   Орл сб, 1955 — "Записки охотника" И. С. Тургенева (1852-1952). Сборник статей и материалов. Под ред. М. П. Алексеева. Орел, 1955.
   Письма Mаркевича — Письма Б. М. Маркевича к графу А. К. Толстому, П. К. Щебальскому и друг<им>. СПб., 1888.
   Полонский — Я. Полонский. И. С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину. "Нива", 1884, NoNo 1-8.
   ПСП — Первое собрание писем И. С. Тургенева 1840-1883 гг. Изд. Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, СПб., 1884 (на обложке: 1885).
   Пушкин — Пушкин. Полное собрание сочинений, тт. I-XVI и Справочный. Изд. Академии наук СССР, 1937-1959.
   Р Арх — "Русский архив" (журнал).
   Р Вед — "Русские ведомости" (газета).
   Р Вестн — "Русский вестник" (журнал).
   Революционеры-семидесятники — И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. "Academia", M.-Л., 1930.
   Р Мир — "Русский мир" (журнал).
   Р Мысль — "Русская мысль" (журнал).
   Р Обозр — "Русское обозрение" (журнал).
   Р Пропилеи — "Русские пропилеи". Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и подготовил к печати М. О. Гершензон, т. III. М., 1916.
   Р Сл — "Русское слово" (журнал).
   Р Ст — "Русская старина" (журнал).
   Салтыков-Щедрин — Н. Щедрин (M. E. Салтыков). Полное собрание сочинений, тт. I-XX. Гослитиздат, M.—Л., 1934-1941.
   Сб ГПБ, 1955 — Сборник Государственной публичной библиотеки им. M. E. Салтыкова-Щедрина, вып. III, Л., 1955.
   Сев В — "Северный вестник" (журнал).
   СПб Вед — "С.-Петербургские ведомости" (газета).
   С Пчела — "Северная пчела" (газета).
   Стасов — В. В. Стасов. Собрание сочинений, тт. I-IV. СПб., 1894-1906.
   Стасюлевич — M. M. Стасюлевич и его современники в их переписке. Под ред. М. К. Лемке, т. III. СПб., 1912.
   Т и круг Совр — Тургенев и круг "Современника". Неизданные материалы, 1847-1861. "Academia", M.-Л., 1930.
   Т и Савина — Тургенев и Савина. Письма И. С. Тургенева к М. Г. Савиной. Воспоминания М. Г. Савиной об И. С. Тургеневе. С предисловием и под редакцией А. Ф. Кони. Изд. гос. театров, Пгр., 1918.
   Толстой — Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений (Юбилейное издание. 1828-1928), под общ. ред. В. Г. Черткова, тт. 1—90. Гослитиздат, M.—Л., 1928-1958.
   Труды ГБЛ — Труды Публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина, вып. III-IV. "Academia", M., 1934-1939.
   Т, Письма — И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в двадцати восьми томах. Письма, тт. I-XIII. "Наука" (ранее изд. Академии наук СССР), M.—Л., 1961-1968.
   Т, ПСС, 1883 — Полное собрание сочинений И. С. Тургенева. Посмертное издание Глазунова, тт. 1-10. СПб., 1883.
   Т сб — "Тургеневский сборник". Материалы к полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева, вып. I-IV. "Наука", М.—Л., 1964-1968. Издание продолжается.
   Т сб (Алексеев) — И. С. Тургенев (1818-1883-1958). Статьи и материалы под ред. академика М. П. Алексеева. Орел, 1960.
   Т сб (Бродский) — И. С. Тургенев. Материалы и исследования. Сборник под ред. Н. Л. Бродского. Орел, 1940.
   Т сб (Пиксанов) — "Тургеневский сборник". Изд. "Огни", Пгр., 1915 (Тургеневский кружок под руководством Н. К. Пиксанова).
   Т, Соч, 1865 — Сочинения И. С. Тургенева (1844-1864), чч. 1-5. Издание братьев Салаевых, Карлсруэ, 1865.
   Т, Соч, 1874 — Сочинения И. С. Тургенева (1844-1874), чч. 1-8. Издание братьев Салаевых, М., 1874.
   Т, Соч, 1880 — Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868-1874-1880), тт. I-X. Издание книжного магазина наследников братьев Салаевых, М., 1880.
   Т, Сочинения — И. С. Тургенев. Сочинения под ред. К. Халабаева и Б. Эйхенбаума, тт. I-XII. M.—Л., ГИЗ и ГИХЛ, 1929-1934.
   Т, СС — И. С. Тургенев. Собрание сочинений в двенадцати томах, тт. I-XII. Гослитиздат, М., 1953-1958.
   Успенский — Г. И. Успенский. Полное собрание сочинений, тт. I-XIV. Изд. Академии наук СССР, М., 1940-1954.
   Фет — А. А. Фет. Мои воспоминания (1848-1889), чч. I и II. М., 1890.
   Чернышевский — Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах, тт. I-XV (и т. XVI — дополнительный). Гослитиздат, М., 1939-1953.
   Halp-Kam, Corr — Е. Halperine-Kaminsky. Ivan Tourgueneff d'apres sa correspondance avec ses amis francais. Paris (Bibliotheque Charpentier), 1901.
   Mazon — Manuscrits parisiens d'Ivan Tourguenev. Notices et extraits, par Andre Mazon. Paris, 1930 (Bibliotheque de l'Institut francais de Leningrad, Tome IX).
   
   Пятнадцатый том завершает собою серию сочинений настоящего издания. Состав этого тома сложен как в жанровом отношении, так и по хронологическому охвату. Входящие в него произведения объединяются лишь одним общим для них признаком: они не имеют самостоятельного художественного значения или, по крайней мере, художественных заданий (последнее относится к эпиграммам, альбомным записям, сатирическим стихотворениям и пародиям). В жанровом отношении том представляет те разделы критико-публицистической и автобиографической прозы, какие но вошли в том XIV, а хронологически обнимает произведения, написанные с 1848 года до конца жизни писателя.
   В первом из семи разделов тома ("Корреспонденции") содержится, в частности, впервые введенное в собрание сочинений Тургенева газетное сообщение об оперном творчестве композитора В. Н. Кашперова и о постановке его оперы "Мария Тюдор" в Милане (1860); атрибуция этой заметки, как несомненно написанной Тургеневым, вместе с тем решает и вопрос о статье "Сочинения Д. В. Давыдова" ("Отечественные записки", 1860), ошибочно приписанной Тургеневу М. О. Гершеизоном (см. об этом: Т, Сочинения, т. XII, стр. 524—525).
   Во втором разделе особый подраздел составляют речи, произнесенные (или заготовленные для произнесения) Тургеневым на чествованиях его, происходивших в Москве и Петербурге в марте 1879 г.; к ним присоединены три открытых письма Тургенева в ответ на приветствия, связанные с этими же его чествованиями. Впервые публикуется текст речи, подготовленной для произнесения на обеде в Собрании петербургских художников (стр. 62). Среди вариантов к текстам этого раздела печатаются отрывки из речи о Пушкине, не вошедшие ни в произнесенный Тургеневым, ни в напечатанный текст речи,— отрывки, вносящие новые и существенные черты в понимание этого, во многих отношениях программного, выступления.
   Из вошедших в третий раздел предисловий четыре: к "Стихотворениям А. А. Фета", к французским переводам драматических произведений Пушкина, к переводам его же стихотворений и к трем письмам из переписки Пушкина — включаются в собрание сочинений Тургенева также впервые.
   Из открытых писем (раздел четвертый) впервые включаются в собрание сочинений письма: редактору парижского журнала "Revue Europeenne" (стр. 139), издателю английской "Pall Mail Gazette", редактору парижской газеты "Le Temps" (стр. 161), членам "Художественной беседы" в Праге, редактору парижского журнала "Le XIX-e Siecle" (стр. 181), Комитету "Общества вспомоществования студентам Санкт-Петербургского университета", Киевскому драматическому обществу. Впервые публикуется письмо в редакцию еженедельной газеты "Неделя".
   Впервые включена в собрание сочинений и большая часть текстов пятого раздела (автобиографические материалы — см. "Содержание"). Исключение составляет лишь автобиография, написанная в 1875 г. для выпуска VI "Русской библиотеки" М. М. Стасюлевича (1876) и включавшаяся в собрание сочинений Тургенева.
   Записи Тургенева о ходе и лечении его последней болезни — "Скорбные листы", ведшиеся им в течение 72 дней, со 2 августа по 12 октября (с припиской 25 октября) п. ст. 1882 г. и опубликованные в книге Maron, стр. 175—187,— в издание не включены, так как, при всем своем психологическом значении, имеют слишком специальное медицинское и физиологическое содержание.
   Включенные в шестой раздел эпиграммы (на Кетчера, Кудрявцева, Боткина, Дружинина, Никитенко) и экспромт "Отсутствующими очами" не сохранились в автографах и не предназначались Тургеневым к печати. Однако свидетельства о принадлежности их Тургеневу достаточно авторитетны. Введен в издание (впервые) фельетон-пародия "Шестилетний обличитель", напечатанный в "Искре", в 1859 г. Впервые публикуется по автографу ИРЛИ, ускользавшему до сих пор от внимания исследователей, сатирическое стихотворение политического содержания "Когда монарх наш незабвенный", написанное весною 1856 г. и направленное одновременно против Николая I и К. С. Аксакова. С другой стороны, исключена входившая ранее в издания (Т, Сочинения, т. XI, стр. 250) пародия на стихотворение Фета — "Я долго стоял неподвижно...", опубликованная в книге Maron, стр. 94, якобы по автографу. При проверке выяснилось, что стихи Фета и пародия на них записаны не Тургеневым, а неизвестною рукою, и принадлежность пародии Тургеневу ничем не может быть доказана. Впервые вводятся (по рукописям) в издание сочинений Тургенева его альбомные записи.
   Последний раздел ("Записки общественного назначения") содержит два документа, уже публиковавшиеся и входившие в собрания сочинений Тургенева, и третий — обращение к членам русской колонии в Париже по поводу реорганизации кассы взаимопомощи, впервые включаемый в собрание сочинений.
   Ряд произведений Тургенева, разных жанров, различного содержания и значения, оригинальных и переведенных им, на русском и французском языках, в этот том и вообще в настоящее издание не включен. Основания к этому кратко изложены во вступительной статье к комментариям последнего тома художественных произведений — т. XIII, стр. 537—538. К тому, что сказано там, следует добавить, что Редакционная коллегия издания решила не давать в нем раздела "Dubia". Поэтому в том XV не введены некоторые вещи, в сочинении которых участие Тургенева несомненно или возможно, но ввиду наличия соавторов не может быть текстуально точно установлено. Таковы коллективные сатирические стихотворения, написанные совместно Тургеневым, Некрасовым и Дружининым: "К портрету Краевского" (приписывалось и А. И. Кронебергу), "Загадка" (на И. П. Арапетова) и "Послание к M. H. Лонгинову".
   По этим же причинам нет в издании и предисловия к роману Б. Ауэрбаха "Дача на Рейне" (1868), написанного Тургеневым совместно с Л. Пичем.
   Не вошли в том и вообще в издание и такие произведения в стихах и в прозе, для которых авторство Тургенева не может считаться доказанным. Всем дубиальным, не вошедшим в издание произведениям редакция издания предполагает посвятить специальные публикации и статьи в Тургеневских сборниках.
   Из числа произведений, вошедших в настоящий том, нет почти ни одного, которое бы Тургенев включал в прижизненные издания своих сочинений (не в счет предисловия к изданиям 1865 и 1874 годов, имевшие временное значение и не повторявшиеся). Исключение составляют статьи, отобранные, очевидно, самим Тургеневым, а именно: "Пергамские раскопки", речь на обеде 13/25 марта 1879 г. в Петербурге, речь по поводу открытия памятника Пушкину, предисловие "От издателя" к "Новым письмам А. С. Пушкина", письмо к редактору, "Вестника Европы" от 21 ноября / 3 декабря 1875 г., письмо ему же от 2 января н. ст. 1880 г. Они вошли в том I издания И. И. Глазунова (1883 г.), вышедший в свет уже после смерти писателя.
   Большая часть остальных произведений пятнадцатого тома была перепечатана из перио