Если же дым попадал собаке в нос и она, к великому удовольствию зрителей, чихала, старик предупредительно спрашивал: - Может быть, вам табачок не по вкусу?..
Отсюда возникает предчувствие, что на самом деле Орфей был все время обращен к Эвридике: он видел ее незримой; к нетронутой прикасался к ней в ее ..
______________ * Д.В.Григорович. Полн. собр. соч., т. XII. СПб., 1896, с. 266 - 267. Григоров..
И.Н.Шатилов не был лично знаком с И.С.Тургеневым, однако одно время их связывали деловые отношения и переписка. Осенью 1872 г. Шатилов решил купить принадлежавшую Тургеневу деревню Любовшу, входившую тогда в Ефремовский уезд Тульской губернии. Покупка эта затянулась почти на целый год, ее история подробна отражена в письмах Ивана Сергеевича своему брату Н.С.Тургеневу и управляещему Н.А.Кишинскому. Кстати, в одном из писем Тургенев называет Шатилова "ефремовским помещиком" и "богачем". Деревня Любовша (другие названия: Лутовиновка, Тросна) была наследственным владением Лутовиновых. Тургенев получил Любовшу в 1850 г., в дар от матери Варвары Петровны, урожденной Лутовиновой, и более десятка лет сдавал ее в аренду местному купцу Кашеварову. Торги начались в ноябре 1872 г. Более 43 тысяч рублей, первоначально предложенные Шатиловым за Любовшу, Тургенева явно не устраивали, и он назвал свою цену - 50 тысяч. Но эта низкая, по мнению Тургенева, цена показалась Шатилову слишком высокой. Ситуацию осложнял купец Кашеваров, предложивший откупить Любовшу за 48 тысяч. Зимой 1873 г. Шатилов, твердо решивший приобрести Любовшу, предложил Тургеневу искомые 50 тысяч, на что Тургенев снова ответил отказом, мотивируя его тем, что выгодней продать имение Кашеварову за 48 тысяч, поскольку тот брал купчую на свой счет, и назначил окончательную цену - 53 тысячи рублей. Однако Шатилов не оставлял надежды сбить цену, и основным аргументом стал, конечно же, лес. "Леса у вас в Тросне, - писал он Тургеневу, - считается теперь до 50 десятин. Он сильно порублен, и более двух третей лесного пространства состоит из поросли, требующей ухода и караула, чтобы еще из нее выростить дельный лес. Следовательно, во всяком случае в настоящую минуту, лесная площадь не представляет таких условий, которые могли бы повлиять на стоимость имения". Кроме вышеупомянутого леса, в состав имения входили 618 десятин пахотной земли, новая водяная мельница, хозяйственные постройки и скот. По расчетам управляющего Кашинского, цена его должна была составлять не менее 60 тысяч рублей. Видимо, зная об этом, а также учитывая конкуренцию со стороны купца Кашеварова, хозяйственный Шатилов в феврале 1873 г. неожиданно соглашается и на новую цену - 53 тысячи, и на предложение выплатить все деньги сразу по совершении купчей. Казалось бы, на этом история с продажей-покупкой Любовши должна была закончится. Но тут возникли драматичесуие осложнения, о которых не предполагала ни одна из договаривающихся сторон. В апреле 1873 г. Шатилов, взявший на себя хлопоты по оформлению купчей, пишет Тургеневу о невозможности сделки по причине отсутствия документов, подтверждающих права Тургенева на владение Любовшей. Выяснилось, что присоставлении дарственной мать Тургенева по оплошности не оформила ввод сына во владение - основной юридический документ, дававший право собственности. Тургенев не мог продать Любовшу. Более того, обнаружилось, что в случае его смерти имение должно было отойти в государственную казну. Такой поворот событий заставил Тургенева принять срочные меры: из Парижа, Карлсбада, Буживаля полетели многочисленные письма в Москву, Петербург, Спасское, Тулу. "Дело Любовши" занимало в них центральное место. В хлопотах прошли весна и лето 1873 г. Лишь в сентябре усилиями многихдоверенных лиц, обращавшихся в самые разнообразные инстанции - от департамента иностранных иностранных дел в Петербурге до канцелярий Новосиля - дело было улажено, именее продано, деньги от Шатилова получены. "Без этого , видно, Русь еще стоять не может", - таким было горькое резюме Тургенева по завершении любовшинской эпопеи. Любопытно, что это же время великий поэт и орловский помещик Фет торговал у брата Тургенева имение Долгое ("Долгий колодец"), но сделка так и не состоялась - в последний момент не сошлись в цене. И.С.Тургенев в письме к брату оценивал ситуацию не без иронии: "Продажа моего имения оттого, вероятно, состоится, что она более выгодна для Шатилова, чем твоя для Фета". Впрочем, в конце 1873 г. Н.С.Тургенев сумел выгодно продать Долгое одному из соседних помещиков. В этой непритязательной истории отразилась одна существенная черта эпохи: прочность фундамента, на котором держалась собственность в России.
Источник: http://turgenev.org.ru/
Тем временем:
..... и придать инструменту родного языка новое звучание, в котором вместе с тем узнаешь прирожденное, - вот что составляет поэта во всей полноте его дела и авторитетности". Фраза разочаровывала бы, относись она к поэту на каком-то учрежденном посту, поэту, олицетворяющему учреждение, которое рано или поздно воздвигнет ему надгробье. Ну а если ему нет места, если для него и языка-то еще нет нигде, "кроме как в упразднении текста, стирающем всякий образ"? Может быть, им владеет ритм, который шире страны, а, соответственно, шире и языка, ритм, разрушающий линейную фразу - и синтаксическое пространство как таковое, давая выход точечной энергии, "когда нет уже никаких опор" - и вместе с тем (вместе с чем?) разрывающий единую цепь времени, замещая ее "крушением вечных случайностей" или коротким замыканием того, что неподвластно мере, обычной поэтической метрике: ударом "обезглавленного" ожидания. Поэтому язык поэзии - никогда не язык национального наследия, не мечта об отвлеченной или окончательной всеобщности, а упрямый разрыв Слова со всем сказанным прежде, без которого оно не могло бы даже молчать.
*
Но не об этом сейчас речь. Скажу одно: когда Малларме указывает на свою цель, ответ падает со всей окончательностью. "Я называю это Транспозицией", - говорит он. Итак, первоочередная задача - переложить то чужеродное, что уже есть в языке. Но мало того, переложить на такой язык, который никогда не дан тебе так, как дается родной: это некая ритмическая траектория, где важен лишь переход, напряжение, модуляция, а вовсе не точки, которые при этом минуешь, не пределы, которые не определяют здесь решительно ничего. Тем самым поэзия становится как бы воплощенной тягой к переводу, который сама же делает невозможным, или бесконечным переносом, к которому взывает, тут же его отбрасывая или перечеркивая. Отсюда, возможно, ответ, который дал бы Джойс: "Непереводимое? Такого не существует". Иными словами, не существует ничего написанного, над чем уже не склонялся бы трудолюбивый переводчик, равно как, понятно, беззастенчивый Комментатор, все эти не знающие устали Путеводы, - откуда и требование Вадима Козового: "Освободите люди дорогу". (Вспомним заревую уверенность Рене Шара: "Мы прохожие, нам на роду написано проходить - сеять смуту, заражать своим жаром, выговаривать непомерное"...
