ашный, пожалуй, будет о том, как появились ширмы с картиной мук ада [на всем протяжении истории японского искусства художники писали картины на шелку, в том числе на шелковых ..
Они разобрали всю елку вмиг, до последней конфетки, и успели уже переломать половину игрушек, прежде чем узнали, кому какая назначена. Особенно хорош был ..
ятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно,..
Я решила проанализировать произведение Ивана Сергеевича Тургенева «Бирюк». Оно состоит из нескольких связанных между собой эпизодов, включающих описание природы и крестьянского быта. Портретные характеристики и речь героев, составляют большую развернутую картину, которая дает возможность представить нищенское существование зависимых от господ крепостных. Создаётся вся эта атмосфера с помощью эпитетов: "огромная лиловая туча", "длинные серые облака", "по пыльной дороге", "душный жар". И олицетворений: "туча поднималась", "облака неслись", "ракиты тревожно шевелились". Сочетания слов, рисующих быстрое наступление ненастья, также важны, так как унылые картины природы подчеркивают драматизм положения крестьян: "гроза надвигалась", "туча медленно поднималась", "неслись облака". Своеобразие данного сюжета связано и с жанром произведения - очерком, в котором описание и повествование складываются из наблюдений рассказчика, а если вспомнить, то очерком является краткое описание жизненных событий. Говоря о композиции, можно сказать, что она линейна. Экспозиция весьма мала, практически отсутствует. Завязка же появляется, в то время как начинает портиться погода, как бы предзнаменуя автору о лесничем, с его незавидным жизненным положением. Кульминация наступает внезапно, после окончания ливня (что вводит в заблуждение, поскольку после дождя наоборот обычно всё налаживается) - бирюк слышит глухой стук топора. И, наконец, развязка происходит, когда Фома кричит мужику: «Убирайся к чорту с своею лошадью!». Весьма неожиданный поворот, ведь атмосфера накалилась до предела, и чувствовалось, что без хорошей драки не обойдётся. Ан, нет. Вот он простой крепостной крестьянин – добрый малый. Оба основных персонажа, лесник - Фома Кузьмич и пойманный им мужик, находятся в равных социальных и житейских условиях. Однако у двух людей разные жизненные позиции. Но как бы ни поступил Бирюк, он в любом случае нарушает закон либо в отношении неприкосновенности частной собственности, либо в отношении человечности. Это социальный тупик, в котором любая правда оборачивается неправдой. Поэтому, нужна не жалостливость доброго барина, а нужно уничтожить правовое беззаконие, имя которому - крепостное право. Вот тема и проблема этого рассказа.
Тем временем:
... Этою темною природою слова, стихиею слова является громкий звук, восстающий на голую абстракцию мысли», — какою, подразумевается, обернулась последняя в современном, больном слове. «Козловидный Пан, он (т.е. темный, стихийный звук) кидается на философа. Аполлонов мир слова сломан; звукоподражание отломилось от мысли, трещина в мире слов глубока, поэзия сломом слова обломана; нет былого и некогда цельного слова поэта». Но автору чается «грядущая инспирация слова». «В логике, – характерна для автора эта вера в логику и прямую связь ее с духовным «логизмом», — в логике прорезается новый смысл звуком нового слова и новыми звуками мысли, влиянной в звук слова. Инструментовка поэзии – солнечно-разумная речь; у нее свои знаки, и знаки эти не прочитаны. В предприимчивой гибкости (!) отыскания соответствий между звуком и мыслью – уменье чтения нового слова в изношенном слове. Наш младенец еще не рожден, но мы чувствуем его жизнь в предлежащей утробе словесности. Наше мертвое слово, разъятое в корне и смысле, родит свое слово; термин-дух и природа корней, Зевс и Майя, рождают младенца Гермеса», - он же, в качестве Гермеса-Логия, есть бог слова. «Или мы онемеем навек, или снова словесность нам станет воистину герметическим культом, а дар объяснения — — соединит нам по-новому глоссологию (первозданную стихию языка) с дарами духовного назидания и конкретной разумности». Таковы здравые в своей основе и правые требования автора-поэта от поэзии. Поэтическое слово должно быть «логосом», и «логос» - плотик) звучащего слова. Нынешний раскол в слове между плотью-звуком и смыслом, прикрываемый схематизмом рассудочной мысли, должен быть сознан, обличен и побежден. Но конкретно-духовное слово есть дело «духовного человека»; мы же только «душевны». Автор доводит нас до грани, за которою начинается «герметизм» статьи, в собственном смысле мистической доктрины. Эти намеки понятны читателю лишь в меру созвучности его внутреннего опыта с сокровенным мирочувствованием автора. Выход из кризиса определяется в терминах метафизических. Символизм, в лице Андрея Белого, остается во всяком случае верным себе, утверждая органическую неразделенность формы и содержания с одной стороны, художественного совершенствования и духовного возрастания – с другой...
