... А
потому надо было здесь же промыслить себе занятие, и он его промыслил.
В то время у нас только образовывались постоянные почтовые сообщения:
между ближайшими городами учреждались раз в неделю гонцы, которые _носили_
суму с пакетами. Это называлась пешая почта. Плата за эту службу
назначалась не великая: рубля полтора в месяц "на своих харчах и при своей
обуви". Но для кого и такое содержание было заманчиво, те колебались
взяться носить почту, потому что для чуткой христианской совести русского
благочестия представлялось сомнительным: не заключается ли в такой пустой
затее, как разноска бумаги, чего-нибудь еретического и противного
истинному христианству?
Всякий, кому довелось о том слышать, - раздумывал, как бы не истравить
этим душу и за мзду временную не потерять жизнь вечную. И тут-то вот общее
сердоболие устроило Рыжовкина Алексашку.
- Он, - говорили, - сирота: ему больше господь простит, - особенно по
ребячеству. Ему, если его на поноске дорогою медведь или волк задерет и он
на суд предстанет, одно отвечать: "не разумел, господи", да и только. И в
ту пору взять с него нечего. А если да он уцелеет и со временем в лета
взойдет, то может в монастырь пойти и все преотлично отмолить, да еще не
за своей свечой и при чужом ладане. Чего ему еще по сиротству его ожидать
лучшего?
Сам Алексашка, которого это касалось всех более, был от мира не прочь и
на мир не челобитчик: он смелою рукою взял почтовую суму, взвалил ее на
плечи и стал таскать из Солигалича в Чухлому и обратно. Служба в пешей
почте пришла ему совершенно по вкусу и по натуре: он шел один через леса,
поля и болота и думал про себя свои сиротские думы, какие слагались в нем
под живым впечатлением всего, что встречал, что видел и слышал...