Пора, однако, обратиться к делу: я почти признался выше, что иногда и мне, несмотря на упомянутое золотое правило, бывало скучно...
И в церковь я хожу, и говею, и скоромного не кушаю, когда не велено. Леригию я исполняю в точности... - Ну, так как же тебя звать? - А зови, как хочешь, парень...
й становится Мораном, то есть другим, то есть все-таки другим персонажем - метаморфоза, которая еще не покушается на незыблемость рассказываемой истории, вместе с тем вводя в нее аллегориче..
Оба брата молча глядели на него, а Аркадий украдкой посматривал то на отца, то на дядю. - Вы далеко отсюда ходили? - спросил наконец Николай Петрович. - Тут у вас болотце есть, возле осиновой рощи. Я взогнал штук пять бекасов; ты можешь убить их, Аркадий. - А вы не охотник? - Нет. - Вы собственно физикой занимаетесь? - спросил, в свою очередь, Павел Петрович. - Физикой, да; вообще естественными науками. - Говорят, германцы в последнее время сильно успели по этой части. - Да, немцы в этом наши учители, - небрежно отвечал Базаров. Слово германцы, вместо немцы, Павел Петрович употребил ради иронии, которой, однако, никто не заметил. - Вы столь высокого мнения о немцах? - проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое. - Тамошние ученые дельный народ. - Так, так. Ну, а об русских ученых вы, вероятно, но имеете столь лестного понятия? - Пожалуй, что так. - Это очень похвальное самоотвержение, - произнес Павел Петрович, выпрямляя стан и закидывая голову назад. - Но как же нам Аркадий Николаич сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им? - Да зачем же я стану их признавать? И чему я буду верить? Мне скажут дело, я соглашаюсь, вот и все. - А немцы все дело говорят? - промолвил Павел Петрович, и лицо его приняло такое безучастное, отдаленное выражение, словно он весь ушел в какую-то заоблачную высь. - Не все, - ответил с коротким зевком Базаров, которому явно не хотелось продолжать словопрение. Павел Петрович взглянул на Аркадия, как бы желая сказать ему: "Учтив твой друг, признаться". - Что касается до меня, - заговорил он опять, не без некоторого усилия, - я немцев, грешный человек, не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нутру. Еще прежние туда-сюда; тогда у них были - ну, там Шиллер, что ли. Гетте... Брат вот им особенно благоприятствует... А теперь пошли все какие-то химики да материалисты... - Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, - перебил Базаров. - Вот как, - промолвил Павел Петрович и, словно засыпая, чуть-чуть приподнял брови. - Вы, стало быть, искусства не признаете? - Искусство наживать деньги, или нет более геморроя! - воскликнул Базаров с презрительною усмешкой. - Так-с, так-с. Вот как вы изволите шутить. Это вы все, стало быть, отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку? - Я уже доложил вам, что ни во что не верю; и что такое наука - наука вообще? Есть науки, как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует вовсе.
... Все князья и воеводы и храбрые могучие витязи приумолкли и дух притаили: все знали нечеловечью силу бакланову и слыхали про него молву, что он-де одним пальцем до смерти быка пришибает. Вот и выискался из обоза Укрома-табунщик, стал перед князьями и воеводами и повел к ним слово: "Государи князья и воеводы! не велите казнить, а дозвольте мне речь говорить. В прежние годы бывалые важивалась и у меня силишка: случалось, медведишка ли, другой ли косматый зверь повстречается - мне его сломать, как за ухом почесать. Благословите, государи князья и воеводы, и на этого дикого зверя руку поднять". Вот князья и воеводы и сильные могучие витязи пожали плечами и ответили Укроме-табунщику, что если он на белом свете нажился и богу во грехах своих покаялся, то они ему на вольную смерть идти не мешают. И пошел Укрома-табунщик на великана; Баклан же богатырь только его завидел - и засмеялся молодецким хохотом, инда у воевод и витязей в ушах затрещало: "Что-де это за бойца на меня высылаете? мне таких полдюжины и под одну пяту мало!" - "Не чванься, бритая башка половецкая, - молвил ему Укрома-табунщик.- Добрые люди говорят: не сбил - не хвались. Хочешь ли со мною переведаться рука на руку? так вот кинь свое посечище: у моего батюшки много такого лому, только им у нас не храбрые витязи дерутся, а на ночь ворота запирают".- "Будь по-твоему",- отвечал Баклан-богатырь и бросил свой меч-кладенец на сыру землю. "А это что на тебе? - сказал ему Укрома.- У моего батюшки из такого чугунного черепья собак кормят, а не храбрых витязей в него наряжают".- "И это сниму, когда тебе не любо",- со смехом промолвил Баклан-богатырь и снял с себя высок булатный шелом. "А это что на тебе? - опять ему говорил Укрома. - У моего батюшки малые дети в такие сетки мелких пташек ловят, а не храбрых витязей в них наряжают". - "Пожалуй, и это сниму, коли ты боишься запутаться, как синица",- с тем же смехом отвечал великан и скинул с себя стальную кольчугу переборчатую...
