Репейник там растет, где было место крина. О боже, если бы была Екатерина Всевидица! Так ты где б делся, толк судей, Гонящих без вины законами людей?..
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
Но прикажите - и мы изумим мир дерзостными поступками. Уверенность в нашей талантливости так велика, что для нас не полагается даже никакой профессиональной подготовки...
Павел Петрович вынул из кармана панталон свою красивую руку с длинными розовыми ногтями, - руку, казавшуюся еще красивей от снежной белизны рукавчика, застегнутого одиноким крупным опалом, и подал ее племяннику. Совершив предварительно европейское "shake hands"*, он три раза, по-русски, поцеловался с ним, то есть три раза прикоснулся своими душистыми усами до его щек, и проговорил: "Добро пожаловать". ______________ * рукопожатие (англ.).
Николай Петрович представил его Базарову: Павел Петрович слегка наклонил свой гибкий стан и слегка улыбнулся, но руки не подал и даже положил ее обратно в карман. - Я уже думал, что вы не приедете сегодня, - заговорил он приятным голосом, любезно покачиваясь, подергивая плечами и показывая прекрасные белые зубы. - Разве что на дороге случилось? - Ничего не случилось, - отвечал Аркадий, - так, замешкались немного. Зато мы теперь голодны, как волки. Поторопи Прокофьича, папаша, а я сейчас вернусь. - Постой, я с тобой пойду, - воскликнул Базаров, внезапно порываясь с дивана. Оба молодые человека вышли. - Кто сей? - спросил Павел Петрович. - Приятель Аркаши, очень, по его словам, умный человек. - Он у нас гостить будет? - Да. - Этот волосатый? - Ну да. Павел Петрович постучал ногтями по столу. - Я нахожу, что Аркадий s'est degourdi*, - заметил он. - Я рад его возвращению. ______________ * стал развязнее (франц.).
За ужином разговаривали мало. Особенно Базаров почти ничего не говорил, но ел много. Николай Петрович рассказывал разные случаи из своей, как он выражался фермерской жизни, толковал о предстоящих правительственных мерах, о комитетах, о депутатах, о необходимости заводить машины и т.д. Павел Петрович медленно похаживал взад и вперед по столовой (он никогда не ужинал), изредка отхлебывая из рюмки, наполненной красным вином, и еще реже произнося какое-нибудь замечание или скорее восклицание, вроде "а! эге! гм!". Аркадий сообщил несколько петербургских новостей, но он ощущал небольшую неловкость, ту неловкость, которая обыкновенно овладевает молодым человеком, когда он только что перестал быть ребенком и возвратился в место, где привыкли видеть и считать его ребенком. Он без нужды растягивал свою речь, избегал слова "папаша" и даже раз заменил его словом "отец", произнесенным, правда, сквозь зубы; с излишнею развязностью налил себе в стакан гораздо больше вина, чем самому хотелось, и выпил все вино. Прокофьич не спускал с него глаз и только губами пожевывал. После ужина все тотчас разошлись. - А чудаковат у тебя дядя, - говорил Аркадию Базаров, сидя в халате возле его постели и насасывая короткую трубочку. - Щегольство какое в деревне, подумаешь! Ногти-то, ногти, хоть на выставку посылай! - Да ведь ты не знаешь, - ответил Аркадий, - ведь он львом был в свое время.
...
Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помогло
бы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловал
ее в губы.
- А теперь иди, Нина. Полезай туда, вниз.
Она скользнула в люк. Земля была жесткой и сухой. Девочка легла на нее.
- Подожди. Держи вот это.
Отец дал ей одеяло. Нина расстелила его и растянулась сверху.
Она слышала, как отец говорил ей что-то. Потом крышка люка опустилась.
Девочка закрыла глаза, снова открыла. Доски пола пропускали полосы света.
Слышен был голос отца, не прекращавшего говорить. Слышен был шорох
передвигаемых корзин. В подвале стало темнее. Отец о чем-то спросил. Девочка
ответила. Она лежала на боку. Согнув ноги в коленях, она лежала, свернувшись
клубком, будто в постели, готовясь ко сну и к сновидениям. Отец сказал
что-то еще, с нежностью, приблизив лицо к доскам. Затем раздался выстрел и
звон стекла, разлетевшегося на тысячи осколков.
- РОКА!.. ВЫХОДИ, РОКА! НЕ ВАЛЯЙ ДУРАКА, ВЫХОДИ.
Мануэль Рока посмотрел на сына. Пополз к нему, стараясь не подставить
себя под выстрелы. Протянул руку к ружью на столе.
- Убирайся отсюда, черт возьми. Спрячься в дровяном сарае. Не выходи, и
чтоб ни звука, ни движения. Бери ружье и держи его заряженным.
Сын уставился на него, не шевельнувшись.
- Двигай отсюда. Делай что я говорю.
Но мальчик шагнул к нему.
Нина услышала, как пули дробью рассыпались по дому над ее головой. В
щели между досками посыпалась пыль с осколками стекла. Нина не шелохнулась.
Во дворе кто-то заорал:
- НУ ЧТО, РОКА, ПРИКАЖЕШЬ ЗА ТОБОЙ ЯВИТЬСЯ?.. СЛЫШИШЬ, РОКА? ЧТО,
ПРИКАЖЕШЬ ЗА ТОБОЙ ЯВИТЬСЯ?
Мальчик стоял, не прячась от пуль. Он взял ружье, но держал дулом вниз.
Оружие тряслось в его руке.
- Уходи, слышишь? Уходи отсюда.
Мальчик подошел к нему, с намерением встать на колени и обнять отца.
Можно было понять это и так.
Отец приставил к его спине ружье. И произнес шепотом, но с яростью:
- Уходи, или я тебя убью.
Нина вновь услышала тот же самый голос:
- ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, РОКА.
Автоматная очередь веером ударила по дому, снаружи, внутри, снаружи,
как маятник, нескончаемая, снаружи, внутри, снаружи, как луч маяка поверх
асфальтово-черного, невозмутимого моря...
