- Вы бы, Лизавета Алексеевна, напились чаю с нами, - сказал он. - Что вам там одним пить. - Спасибо. Мне еще к завтраму сочинение нужно писать...
Вместе с тем все, написанное Тютчевым в это время, - не более чем ученические опыты. Тютчевский голос ..
дочь моя милая, хорошая и пригожая, привезу я тебе таковой венец; знаю я за морем такого человека, который достанет мне таковой венец; а и есть он у одной королевишны зам..
.. Ну, и упоминать о нем, стало быть, нечего. - Во-вторых,- продолжала Суханчикова, покорно наклонив голову в сторону Губарева,- мне сама Прасковья Яковлевна сказала. - Нашли на кого сослаться! Она да вот еще Саркизов - это первые выдумщики. - Ну-с, извините; Саркизов лгун, точно; он же с мертвого отца парчовой покров стащил, об этом я спорить никогда не стану; но Прасковья Яковлевна, какое сравненье ! Вспомните, как она благородно с мужем разошлась ! Но вы, я знаю, вы всегда готовы... - Ну полноте, полноте, Матрена Семеновна,- перебил ее Бамбаев.- Бросимте эти дрязги и воспаримте-ка в горния. Я ведь старого закала кочерга. Читали вы "Маdemoiselle de la Quintinie?" Вот прелесть-то! И с принципами вашими в самый раз! - Я романов больше не читаю,- сухо и резко отвечала Суханчикова. - Отчего? - Оттого что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные машины. - Какие машины? - спросил Литвинов. - Швейные, швейные; надо всем, всем женщинам запастись швейными машинами и составлять общества; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и вдруг независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный, важный социальный вопрос. У нас такой об этом был спор с Болеслав Стадницким. Болеслав Стадницкий чудная натура, но смотрит на эти вещи ужасно легкомысленно. Все смеется... Дурак! - Все будут в свое время потребованы к отчету, со всех взыщется,- медленно, не то наставническим, не те пророческим тоном произнес Губарев. - Да, да,- повторил Бамбаев,- взыщется, именно, взыщется. А что, Степан Николаич,- прибавил он, понизив голос,- сочинение подвигается? - Материалы собираю,- отвечал, насупившись, Губарев и, обратившись к Литвинову, у которого голова начинала ходить кругом от этой яичницы незнакомых ему имен, от этого бешенства сплетни, спросил его: чем он занимается? Литвинов удовлетворил его любопытству. - А! Значит, естественными науками. Это полезно как школа; как школа, не как цель. Цель теперь должна быть... мм... должна быть... другая. Вы, позвольте узнать, каких придерживаетесь мнений? - Каких мнений? - Да, то есть, собственно, какие ваши политические убеждения? Литвинов улыбнулся. - Собственно, у меня нет никаких политических убеждений. Плотный человек, сидевший в углу, при этих словах внезапно подняд голову и внимательно посмотрел на Литвинова. - Что так? - промолвил со странною кротостью Губарев.- Не вдумались еще или уже устали? - Как вам сказать? Мне кажется, нам, русским, еще рано иметь политические убеждения или воображать,что мы их имеем.ий" то значение, которое принадлежит ему по праву, и что.
... Он носил в себе все элементы русского духа, в особенности — страшную силу в страдании, и в наслаждении, способность бешено предаваться и печали, и веселию, и, вместо того, чтобы падать под бременем самого отчаяния, способность находить в нем какое-то буйное, удалое, размашистое упоение, а если уже пасть, то спокойно, с полным сознанием своего падения, не прибегая к ложным утешениям, не ища спасения в том, чего не нужно было ему в его лучшие дни. В одной из своих песен он жалуется, что у него нет воли,
Чтоб в чужой стороне
На людей поглядеть;
Чтоб порой пред бедой
За себя постоять;
Под грозой роковой
Назад шагу не дать,
И чтоб с горем в пиру
Быть с веселым лицом;
На погибель итти —
Песни петь соловьем.
Нет, в том не могло не быть такой воли, кто в столь мощных образах мог выразить тоску по такой воле...
Нельзя было теснее слить своей жизни с жизнью народа, как это само собою сделалось у Кольцова. Его радовала и умиляла рожь, шумящая спелым колосом, и на чужую ниву смотрел он с любовью крестьянина, который смотрит на свое поле, орошенное его собственным потом. Кольцов не был земледельцем; но урожай был для него светлым праздником: прочтите его "Песню пахаря" и "Урожай". Сколько сочувствия к крестьянскому быту в его "Крестьянской пирушке" и в песне:
Что ты спишь, мужичок!
Ведь уж лето прошло,
Ведь уж осень на двор
Через прясло глядит:
Вслед за нею зима
В теплой шубе идет.
Путь снежком порошит.
Под санями хрустит...
