... Чувство глубочайшего омерзения
мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был
замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом
выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую
задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже
не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал
он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам
себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою
мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не
ел.
Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек,
посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал
был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость
Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное
население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках,
пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и
удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного презрения уже
накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень
молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице.
Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с
которыми вообще он не любил встречаться... А между тем, когда один пьяный,
которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной
телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая:
"Эй ты, немецкий шляпник!" - и заорал во все горло, указывая на него рукой,
- молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.
Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная,
совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом
заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже
на испуг, охватило его...
|
