"К тому все и шло", -- подумали оба. Для Блена это была единственная возможность прояснить ситуацию, а для Гредзинс..
.. Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел...
Иных господа и свои братья, дворовые, стали с горячим любопытством, хоть и ласково, допрашивать: "Где были, у кого служили, чем кормились в это время, что делали?..
Мне было тогда лет двадцать пять, - начал Н.Н., дела давно минувших дней, как видите. Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для того, чтобы "окончить мое воспитание", как говаривалось тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись - я жил без оглядки, делал, что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придет время - и хлебца напросишься. Но толковать об этом не для чего.
Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где мне нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица - именно лица. Меня занимали исключительно одни люди; я ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лон-лакея возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть с ума не сошел в дрезденском "Грюне Гевелбе". Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так называемых ее красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые человеческие лица - речи людей, их движения, смех - вот без чего я обойтись не мог. В толпе мне было всегда особенно легко и отрадно; мне было весело идти туда, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время я любил смотреть, как эти другие кричат. Меня забавляло наблюдать людей... да я даже не наблюдал их - я их рассматривал с каким-то радостным и ненасытным любопытством. Но я опять сбиваюсь в сторону. Итак, лет двадцать тому назад я жил в немецком небольшом городке З., на левом берегу Рейна. Я искал уединения: я только что был поражен в сердце одной молодой вдовой, с которой познакомился на водах. Она была очень хороша собой и умна, кокетничала со всеми - и со мною, грешным, - сперва даже поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, пожертвовав мною одному краснощекому баварскому лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству - чем молодость не тешится! - и поселился в З. Городок этот мне понравился своим местоположением у подошвы двух высоких холмов, своими дряхлыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым мостом над светлой речкой, впадавшей в Рейн, - а главное, своим хорошим вином.
... (* Капоэйра -
атлетическая игра, которая проводится под музыку, ее участники
имитируют драку на ножах.)
Немного опьяневшая и возбужденная, она входила с нами в самые
бедные заведения, где пожилые женщины последние дни служили любви, а
недавно приехавшие из деревни девочки обучались трудному ремеслу
проституток. Ночь была распутницей, ей не хватало одного мужчины, ее
ласки были утонченными и бурными; кровать ломалась под ее трепещущим
телом, ее сладострастные крики наполняли музыкой глухие улочки;
мужчины сменяли один другого, но желание вспыхивало в ней опять и
опять, она вся была им пронизана - ее подмышки и бедра, ступни ног и
душистый затылок. Мы засыпали на бархатистой, нежной, как лепесток,
груди этой развратницы, не несытной и сладостной.
А какую работу она нам задавала, когда на легких парусниках мы
отвозили ее в море на рыбные мокеки с кашасой* и гитарой! В ее мантии
были спрятаны дожди и ветра. И чем спокойнее проходил праздник с
тихими кантигами** и девушками, пахнущими солью и морскими
водорослями, тем яростнее она неистовствовала, насылая на нас бурю.
Исчезали лунные луга, мирное пастбище гармоник и гитар, разгоряченные
отдающиеся тела, разверзались морские пучины, когда эта безумная в
своем гневе владычица страха и тайны, сестра смерти, гасила лунный
свет, сияние звезд и огни фонарей на парусниках. Сколько раз нам
приходилось хватать ее в объятия, чтобы она не утонула в море Баии и
мир на веки вечные не остался без ночи с одним только светлым днем,
без рассвета и заката, без мрака и сумерек, без тайны; на этот светлый
мир невозможно было бы смотреть. (* Мокека - жаркое из рыбы или
моллюсков с оливковым маслом и перцем; кашаса - бразильская водка,
приготовленная из сахарного тростника. ** Кантига - стихи, распеваемые
под музыку...
