Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
На указательных пальцах у того и у другого тоже были довольно оригинальные и совершенно одинакие чугунные перстни, на печатках которых была вырезана Адамова голова с лежащими под ней берцо..
Не вините в этом публику; поставьте себя на ее место; представьте себе, что при вас происходит спор на непонятном для вас языке. Если вы не выйдете и..
Мне было тогда лет двадцать пять, - начал Н.Н., дела давно минувших дней, как видите. Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для того, чтобы "окончить мое воспитание", как говаривалось тогда, а просто мне захотелось посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у меня не переводились, заботы еще не успели завестись - я жил без оглядки, делал, что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придет время - и хлебца напросишься. Но толковать об этом не для чего.
Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где мне нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание видеть новые лица - именно лица. Меня занимали исключительно одни люди; я ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лон-лакея возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть с ума не сошел в дрезденском "Грюне Гевелбе". Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так называемых ее красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил, чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые человеческие лица - речи людей, их движения, смех - вот без чего я обойтись не мог. В толпе мне было всегда особенно легко и отрадно; мне было весело идти туда, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время я любил смотреть, как эти другие кричат. Меня забавляло наблюдать людей... да я даже не наблюдал их - я их рассматривал с каким-то радостным и ненасытным любопытством. Но я опять сбиваюсь в сторону. Итак, лет двадцать тому назад я жил в немецком небольшом городке З., на левом берегу Рейна. Я искал уединения: я только что был поражен в сердце одной молодой вдовой, с которой познакомился на водах. Она была очень хороша собой и умна, кокетничала со всеми - и со мною, грешным, - сперва даже поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, пожертвовав мною одному краснощекому баварскому лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству - чем молодость не тешится! - и поселился в З. Городок этот мне понравился своим местоположением у подошвы двух высоких холмов, своими дряхлыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым мостом над светлой речкой, впадавшей в Рейн, - а главное, своим хорошим вином.
....
Мы имели случай узнать историю двух человек, которая представляет в
лицах сии два характера.
Эраст и Леонид учились в одном пансионе и рано сделались друзьями.
Первый мог назваться красавцем: второй обращал на себя внимание людей
отменно умным лицом. В первом с самого младенчества обнаруживалась редкая
чувствительность: второй, казалось, родился благоразумным. Эраст удивлял
своим понятием, Леонид - прилежанием. Казалось, что первый не учится, а
только воспоминает старое; второй же никогда не забывал того, что узнавал
однажды. Первый, от излишней надежности на себя, откладывая всякое дело до
последней минуты, иногда не выучивал урока; второй знал его всегда
заблаговременно, все еще твердил и не верил своей памяти. Эраст делал иногда
маленькие проказы, ссорился с товарищами и нередко заслуживал наказание; но
все его любили. Леонид вел себя тихо, примерно и не оскорблял никого; но его
только хвалили. Одного считали искренним, добродушным: таков он был в самом
деле. Другого подозревали в хитрости и даже в лукавстве: но он был только
осторожен. - Их взаимная дружба казалась чудною: столь были они несходны
характерами! Но сия дружба основывалась на самом различии свойств. Эраст
имел нужду в благоразумии, Леонид - в живости мыслей, которая для его души
имела прелесть удивительного, Чувствительность одного требовала сообщения;
равнодушие и холодность другого искали занятия. Когда сердце и воображение
пылают в человеке, он любит говорить; когда душа без действия, он слушает с
удовольствием. Эраст еще в детстве пленялся романами, поэзией, а в истории
более всего любил чрезвычайности, примеры геройства и великодушия. Леонид не
понимал, как можно заниматься небылицами, то есть романами! Стихотворство
казалось ему трудною и бесполезною игрою ума, а стихотворцы - людьми,
которые хотят прытко бегать в кандалах. Он читал историю с великою
прилежностию, но единственно для того, чтобы знать ее, не для внутреннего
наслаждения, но как вокабулы или грамматику. Мудрено ли, что мнения друзей о
героях ее были несогласны? Эраст
превозносил до небес великодушие и храбрость Александра: Леонид называл
его отважным безумцем...
