Се livre, publie dans le cadre du Programme d'Aide a la publication "Maxime Bogdanovitch", beneficie du so..
- Асаф Асафыч? А Асаф Асафыч? - говорили они, подходя не без робости к его конторке (бухгалтер не любил на первый зов откликаться)...
Вы начинаете осознавать, как устроен мир? Я — тоже. Вы чувствуете безмерное одиночество и беспокойство от всего того, что вы видели в этом мире? Я — тоже...
Нас было человек шесть, собравшихся в один зимний вечер у старинного университетского товарища. Беседа зашла о Шекспире, об его типах, о том, как они глубоко и верно выхвачены из самых недр человеческой "сути". Мы особенно удивлялись их жизненной правде, их вседневности; каждый из нас называл тех Гамлетов, тех Отелло, тех Фальстафов, даже тех Ричардов Третьих и Макбетов (этих последних, правда, только в возможности), с которыми ему пришлось сталкиваться. - А я, господа, - воскликнул наш хозяин, человек уже пожилой, - знавал одного короля Лира! - Как так? - опросили мы его. - Да так же. Хотите, я расскажу вам? - Сделайте одолжение. И наш приятель немедленно приступил к повествованию.
I
"Все мое детство, - начал он, - и первую молодость до пятнадцатилетнего возраста я провел в деревне, в имении моей матушки, богатой помещицы ...й губернии. Едва ли не самым резким впечатлением того уже далекого времени осталась в моей памяти фигура нашего ближайшего соседа, некоего Мартына Петровича Харлова. Да и трудно было бы изгладиться тому впечатлению: ничего, подобного Харлову, я уже в жизни потом не встречал. Представьте себе человека росту исполинского! На громадном туловище сидела, несколько искоса, без всякого признака шеи, чудовищная голова; целая копна спутанных желто-седых волос вздымалась над нею, зачинаясь чуть не от самых взъерошенных бровей. На обширной площади сизого, как бы облупленного, лица торчал здоровенный шишковатый нос, надменно топорщились крошечные голубые глазки и раскрывался рот, тоже крошечный, но кривой, растресканный, одного цвета с остальным лицом. Голос из этого рта выходил хотя сиплый, но чрезвычайно крепкий и зычный... Звук его напоминал лязг железных полос, везомых в телеге по дурной мостовой - и говорил Харлов, точно кричал кому-то в сильный ветер через широкий овраг. Трудно было сказать, что именно выражало лицо Харлова, так оно было пространно... Одним взглядом его, бывало, и не окинешь! Но неприятно оно не было - некоторая даже величавость замечалась в нем, только уж очень оно было дивно и необычно. И что у него были за руки - те же подушки! Что за пальцы, что за ноги! Помнится, я без некоторого почтительного ужаса не мог взирать на двухаршинную спину Мартына Петровича, на его плечи, подобные мельничным жерновам. Но особенно поражали меня его уши! Совершенные калачи - с завертками и выгибами; щеки так и приподнимали их с обеих сторон. Носил Мартын Петрович - и зиму и лето - казакин из зеленого сукна, подпоясанный черкесским ремешком, и смазные сапоги; галстуха я никогда на нем не видал, да и вокруг чего подвязал бы он галстух? Дышал он протяжно и тяжко, как бык, но ходил без шума. Можно было подумать, что, попавши в комнату, он постоянно боялся все перебить и опрокинуть, и потому передвигался с места на место осторожно, все больше боком, словно крадучись.
... - Если вы так судите, с вами, конечно, и толковать невозможно. А
вы должны понять, что ум русского ученого есть плодородная нива, в эту ниву
бросают семена, состоящие из летописей, архивных бумаг и иностранных
сочинений; семена пускают ростки и в урочное время приносят обильные плоды.
Но так как ячмень родит ячмень, а пшеница - пшеницу, то и плод, вырастающий
на умственной ниве, представляет самое полное сходство с тем зерном, из
которого он возник. Ученый, поглотивший летопись, производит куски летописи,
а ученый, преодолевший груду немецких книг, порождает куски этих книг в
более или менее верном переводе на отечественный язык. - К сожалению, ни
сырым ячменем, ни сырою рожью, ни сырою пшеницею нельзя питаться; посылать
зерновой хлеб за границу для того, чтобы его там превращали в печеный хлеб и
потом возвращали нам для потребления, также считается не совсем удобным; на
этом основании промышленность наша в отношении к хлебу и даже к некоторым
другим веществам имела неосторожность изменить своему основному принципу и
нарушить, таким образом, драгоценную цельность нашего народного духа; у нас
не только сеют и жнут хлеб, но даже мелют и пекут его; у нас не [только]
производят лен и коноплю, но даже и ткут холстину. Такой лукавый пример
нашей промышленности не подействовал развращающим образом на важнейшие
отправления нашей умственной жизни: ученые строго выдерживают свой характер
и производят одно сырье; если публика, для которой, по-видимому,
предназначаются эти продукты, находит их неудобоваримыми, то в этом уже
виновата сама публика. Пусть она покается, пусть исправится и переродится, и
тогда пойдет все превосходно, потому что "Ученые записки Академии наук"
будут читаться нарасхват, а "Отечественные записки" и "Русский вестник"
будут ежедневно выслушивать от самой публики строгие замечания за
легкомысленность тона и за неумеренную живость изложения...
