Мы все переглянулись, однако ж засмеятьсяникто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: "Наколени!" Ну, в семинарии у..
. Благородная шея Рылеева, которую я обнимал как шеюбрата, - по царской воле - повисла у позорного столба. Проклятие народам,побивающим своих пророков!..
от которого сохло в горле и потом обливало тело, все пространство поля покрыто было народом, куда ни обращались глаза, отягченные солнечным сверканье..
Весной 1878 года проживал в Москве, в небольшом деревянном домике на Шаболовке, молодой человек, лет двадцати пяти, по имени Яков Аратов. С ним проживала его тетка, старая девица, лет пятидесяти с лишком, сестра его отца, Платонвда Ивановна. Она заведовала его хозяйством и вела его расходы, на что Аратов совершенно не был способен. Других родных у него не было. Несколько лет тому назад отец его, небогатый дворянчик Т... и губернии, переехал в Москву вместе с ним и Платонидой Ивановной, которую, впрочем, всегда звал Платошей; и племянник так же ее звал. Покинув деревню, в которой они все до тех пор постоянно жили, старик Аратов поселился в столице с целью поместить сына в университет, к которому сам его подготовил; купил за бесценок домик с одной из отдаленных улиц и устроился в нем со всеми своими книгами и "препаратами". А книг и препаратов у него было много - ибо человек он был не лишенный учености... "чудак преестественный", по словам соседей. Он даже слыл у них чернокнижником; даже прозвище получил "инсектонаблюдателя" Он занимался химией, минералогией, энтомологией, ботаникой и медициной; лечил добровольных пациентов травами и металлическими порошками собственного изобретения, по методе Парацельсия. Этими самыми порошками он свел в могилу свою молоденькую, хорошенькую, но уж слишком тоненькую жену, которую любил страстно и от которой имел единственного сына. Теми же металлическими порошками он порядком попортил здоровье также и сына, которое, напротив, желал подкрепить, находя в его организме анемию и склонность к чахотке, унаследованные от матери. Имя "чернокнижника" он, между прочим, получил оттого, что считал себя правнуком - не по прямой линии, конечно, - знаменитого Брюса, в честь которого он и сына назвал Яковом. Человек он был, что называется, "добрейший", но нрава меланхолического, копотливый робкий, склонный ко всему таинственному, мистическому... Полушепотом произнесенное: "А!" было его обычным восклицанием; он и умер с этим восклицанием на устах, - года два спустя после переселения в Москву. Сын его Яков наружностью не походил на отца, который был некрасив собою, неуклюж и неловок; он скорей напоминал свою мать. Те же тонкие, миловидные черты, те же мягкие волосы пепельного цвета, тот же маленький нос с горбиной, те же выпуклые детские губки - и большие, зеленовато-серые глаза с поволокой и пушистыми ресницами. Зато нравом он походил на отца; и несхожее с отцовским лицо носило отпечаток отцовского выражения, - и руки имел он узловатые, и впалую грудь, как старик Аратов, которого, впрочем, едва ли следует называть стариком, так как он и до пятидесяти лет не дотянул.
... Having now found such a publisher—having
secured my mountain—I am prepared to go on delivering my message
from its top, as long as the world will consent to hear it. I will
willingly forgo the serial value of my novels, and forfeit
three-quarters of the amount I might otherwise earn, for the sake
of uttering the truth that is in me, boldly and openly, to a
perverse generation.
For this reason, and in order to mark the distinction between these
books which are really mine—my own in thought, in spirit, in
teaching—and those which I have produced, sorely against my will,
to satisfy editors, I propose in future to add the words, "A Hill-
top Novel," to every one of my stories which I write of my own
accord, simply and solely for the sake of embodying and enforcing
my own opinions.
Not that, as critics have sometimes supposed me to mean, I ever
wrote a line, even in fiction, contrary to my own profound beliefs.
I have never said a thing I did not think: but I have sometimes had
to abstain from saying many things I did think. When I wished to
purvey strong meat for men, I was condemned to provide milk for
babes. In the Hill-top Novels, I hope to reverse all that—to say
my say in my own way, representing the world as it appears to me,
not as editors and formalists would like me to represent it.
The Hill-top Novels, however, will not constitute, in the ordinary
sense, a series. I shall add the name, as a Trade Mark, to any
story, by whomsoever published, which I have written as the
expression of my own individuality. Nor will they necessarily
appear in the first instance in volume form. If ever I should be
lucky enough to find an editor sufficiently bold and sufficiently
righteous to venture upon running a Hill-top Novel as a serial
through his columns, I will gladly embrace that mode of
publication...
