Вот пустоши: первая и вторая. Вельвицкий. "Владетель первого участка обязывается переселить на свой счет два двора во второй участок; а выселенным крестьянам конопляниками пользоваться два года..." Каурова. Ни крестьян переселять, ни конопляники уступать я не намерена. Балагалаев. Да полноте. Каурова. Ни за что, Николай Иваныч, ни за что! Алупкин. Не извольте перебивать, сударыня! Каурова (крестится). Что это? что это? во сне я, что ли?.. да после этого я, право, не знаю, что и сказать! Конопляники на два года, общий пруд! Да эдак лучше я от дома откажусь... Балагалаев. Да позвольте, однако, заметить вам, что Ферапонт Ильич... Каурова. Нет, батюшка, не извольте беспокоиться. Знать, я вас чем обидела... Балагалаев (вместе с нею). Да выслушайте меня, Анна Ильинишна! вы толкуете о дворах, о конопляниках, а ваш братец может к другому участку присоединить двадцать четыре десятины... Каурова(вместе с ним). Не говорите, не говорите, Николай Иваныч! Помилуйте! что я за дура буду, что конопляники даром отдам! Вы бы одно вспомнили, Николай Иваныч: я вдова - за меня заступиться некому; дети у меня малолетные: вы бы хоть их пожалели. Алупкин. Это уж слишком, слишком! нет, это слишком!.. Беспандин. Стало быть, вы находите, что мой участок лучше вашего? Каурова. Двадцать четыре десятины!.. Беспандин. Нет, скажите, лучше?.. Каурова. Помилуйте! двадцать четыре десятины!.. Алупкин. Да вы отвечайте: лучше? а? лучше, лучше? Каурова. Да что ты это, батюшка, на меня все вскидываешься? Или у вас в Тамбове такой обычай? Откуда вдруг появился, ни знамо, ни ведомо, и что за человек, господь его знает, а посмотри ты, как петушится! Алупкин. Однако прошу не забываться, сударыня. Даром что вы, сколько мне известно, женщина, я не посмотрю: я старый солдат, черт возьми! Балагалаев. Полноте, полноте, господа! Антон Семеныч! успокойтесь, прошу вас. Ведь это ни к чему не поведет... Алупкин. Да ведь, помилуйте... Каурова. Вы сумасшедший! Он сумасшедший. Беспандин. Я все-таки опять вас спрашиваю, Анна Ильинишна: по-вашему, мой участок лучше? Каурова. Ну да, лучше, то есть земли больше. Беспандин. Ну, поменяемтесь.
... Уильям Уокер был бледный низкорослый человек с наполеоновским лицом. Очень корректно одетый, он стоял перед свежевырытой могилой, а перед ним в неровном строю туземцы поднимали свои мушкеты. Когда его застрелят, он аккуратно упадет в могилу, как человек, провалившийся в люк; опрятность процедуры произвела большое впечатление на мальчика Грегора Мальциуса. За стеной виднелись пальмы, а где-то справа - теплое синее Карибское море. Его будут расстреливать совсем не так; и однако, когда он думал об этом, картина ему рисовалась именно такая.
Ну что ж, он сам виноват. Он мог принять новый режим; так поступали и вполне уважаемые люди. Он мог бежать из страны; многие достойные люди так поступили. Ученый должен заниматься вечным, а не преходящими политическими явлениями; ученый может жить где угодно. Но тридцать лет в университете - это тридцать лет, а он как-никак - профессор Мальциус, один из лучших биохимиков в мире. До последней минуты он верил, что его не тронут. Да, он ошибся.
Истина, конечно, - это истина. Ты передаешь ее другим или не передаешь. Если не передаешь, то, в общем, неважно, чем ты занимаешься. Однако ни с каким правительством он не ссорился; он готов был вывешивать флаг по вторникам - лишь бы к нему не приставали. Большинство людей дураки, для них годится любое правительство... им двадцать лет понадобилось, чтобы принять его теорию клеточных мутаций. Вот если бы он был таким, как его друг Боннар - подписывал протесты, присутствовал на митингах в защиту мира и вообще валял дурака при народе, - тогда у них были бы основания для недовольства. Великолепный специалист в своей области Боннар, лучше его нет, но вне ее - сколько неприличного актерства... и эта бородка, и румяные щеки, и приливы энтузиазма по всякому поводу! Такого, как Боннар, любое правительство могло бы посадить в тюрьму, хотя для науки это потеря, а потому неправильно. Собственно говоря, угрюмо размышлял он, Боннар с удовольствием стал бы мучеником. Он изящно прошествует к месту казни с одолженной сигаретой в зубах и угостит их напоследок какой-нибудь театральной остротой. Но у себя на родине Боннар в безопасности... несомненно, пишет благородные горячие статьи о Судьбе Профессора Мальциуса - а его, Мальциуса, ожидает расстрел...
