е найти, не сыскать такой красавицы: Ходит плавно - будто лебЈдушка; Смотрит сладко - как голубушка; Молвит слово - соловей поЈт; Горят щеки еЈ румяные, Как заря на небе..
Едешь на почтовых, сейчас угадаешь, кто тебя везет, колонист или русский мужичок. У первого лошади ..
олубой оттенок наводил на мысль о платьях ее внучек, в которых не было ни малейшего намека на индивидуальность или воображение; это небо, казалось, одевается у портного короле..
Я человек смирный... Я не прекословлю, Николай Иваныч; где мне! Я вдова беззащитная: на вас одних надеюсь... А Ферапонт Ильич извести меня хочет... Что ж? Бог с ним! лишь бы деток малолетных не погубил. А уж я что!.. Балагалаев. Полноте, Анна Ильинишна, полноте! Вот я вам лучше представлю нового нашего помещика, Алупкина Антона Семеныча. Каурова. Очень рада-с, очень рада-с. Балагалаев. Он, если вы позволите, также будет участником в нашем деле. Каурова. Согласна, Николай Иваныч, я на все согласна. По мне, хоть весь уезд, всю губернию созовите: у меня совесть чиста, Николай Иваныч. Они, я знаю, за меня заступятся. Они не дадут меня в обиду... А вы как в своем здоровье, Евгений Тихоныч? Суслов. Хорошо. Что мне деется! Покорно благодарю. Мирволин (целуя руку Кауровой). Как ваши детки, Анна Ильинишна? Каурова. Слава богу, пока еще живы. Ох, долго ли? Скоро, скоро они совсем осиротеют, бедняжки! Суслов. Полноте! Зачем вы это говорите, Анна Ильинишна? Вы еще нас всех переживете, матушка! Каурова. Как зачем я это говорю, отец мой! Стало быть, есть причины, коли уж я не могу промолчать. То-то вот и есть! а еще, кажется, судья. Стану я говорить без доказательств! Суслов. Ну какие же доказательства? Каурова. Извольте, извольте... Николай Иваныч, прикажите позвать моего кучера. Балагалаев. Кого? Каурова. Кучера, моего кучера Карпушку. Его Карпушкой зовут. Балагалаев. Для чего? Каурова. Да уж прикажите. Вот Евгений Тихоныч доказательств требует... Балагалаев. Да позвольте, Анна Ильинишна... Каурова. Нет уж, сделайте одолжение. Балагалаев. Ну, пожалуй. (Мирволину.) Сбегай, братец, пожалуйста, прикажи. Мирволин. Сейчас. (Выходит.) Каурова. Вы мне все не хотите верить, Евгений Тихоныч. Уж это не в первый раз! Бог с вами! Алупкин. Однако позвольте: я все-таки не могу понять зачем вам угодно было позвать вашего кучера. Кажется, чему тут кучер?.. Не понимаю. Каурова. А вот увидите. Алупкин. Не понимаю.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Те же и Карп и Мирволин.
Мирволин. Вот-с кучер. Каурова. Карпушка... слушай... гляди на меня; вот они не хотят верить, что Ферапонт Ильич несколько раз тебя хотел подкупить... Слышишь ли ты, что я тебе говорю?.. Суслов. Ну, что ж ты молчишь, любезный? Их братец подкупал тебя? Карп.
... Не пересчитывайте число улиц, не знакомьте нас с их
названиями: все это и мелко, и ничтожно, и трудно для памяти; а лучше
скажите нам, как толпится по ним живое народонаселение города: идет ли оно
важно, размеренным шагом, с скучною и апатическою физиономиею или суетится,
веселое, беззаботное, полное жизни и интереса. Словом, так покажите нам
народ на улице, чтоб мы тотчас же узнали, каков он и у себя в доме, а в доме
покажите нам его так, чтоб мы могли догадаться, каков он в театре. Стены
ничего не значат: важны только люди...
Для наблюдательного путешественника очень легко схватить
характеристические черты страны, потому что характер страны прежде всего
овладевает им самим, как прилипчивая болезнь. В Париже вам не посидится
дома, хоть бы вы были мизантроп или подагрик: - вам захочется бегать с утра
до ночи по кафе, улицам, бульварам, театрам. Там всего легче излечиться от
русской хандры, или апатии, и английского сплина. Там поневоле вы сделаетесь
говорливы, почувствуете охоту до вестей и новостей. Там вы будете даже
любезным, хотя бы вы были семинарист, квакер или степной житель. В Италии
(вообще) вы сделаетесь обожателем прекрасной природы, хотя бы отроду не
видели в природе ничего другого, кроме полей, которые производят хлеб, и
навозу, которым удобряются поля; сделаетесь меломаном, хотя бы уши ваши
неспособны были отличить романса Глинки от песни Шуберта или уличной
шарманки от скрыпки Оле-Буля. В Риме же вы непременно сделаетесь антикварием
и особенно _комментатором_ {1}. Вся сущность науки там в комментариях.
Понять Данта как поэта - будет для вас посторонним делом: вся ваша забота,
вся деятельность и трудолюбие устремятся на то, чтоб на каждый стих Данта
быть в состоянии прочесть наизусть тысячу комментариев. А Данта читать -
известное дело - все равно, что купаться в Адриатическом море.....
