) Да ты меня погубить собираешься, я вижу! Как же ты мне сказывала, что у тебя все, что нужно? (Роется в жилете.) На тебе четвертак. Только смотри, если обед не будет готов через (смотрит на часы)... через четверть часа... я тебя... ты у меня... Ну, ступай же, ступай. Чего ты ждешь? Стратилат (вполголоса уходящей Маланье). Ай да куфарка! Маланья. Ну, ну, фуфыря! Мошкин. Поди сюда, ты, зубоскал, подай мне фрак. Надевает фрак; Стратилат обдергивает его сзади. Ну, хорошо, ступай. Да лампы что ж ты не зажигаешь? Вишь, смеркается. Стратилат выходит в переднюю. Что за притча? Не много я, кажется, сегодня ходил... во всяком случае, не больше вчерашнего, а ноги у меня так и подкашиваются. (Садится и глядит на часы.) Четверть четвертого... Что ж это они нейдут? (Оглядывается.) Кажется, все в порядке. Встает и сметает платком пыль со стола. Звонок. А! наконец! Стратилат (входит и докладывает). Петр Ильич Ви-лицкий и господин Фон (заикается)... Фон Фокин. Мошкин (шепотом Стратилату). Что это? он велел та" докладывать? Стратилат (тоже шепотом). Оне-с. Мошкин (шепотом). А, а! (Громко.) Проси, проси. Стратилат выходит. Входят Вилицкий и Фонк во фраках. Вилицкий бледен и как будто смущен; Фонк держит себя необыкновенно важно, строго и чинно. Вилицкий (Мошкину). Михаиле Иваныч, позвольте вам представить моего приятеля, Родиона Карлыча Фон Фонка. Фонк чопорно кланяется. Мошкин (не без смущения). Мне чрезвычайно приятно и лестно... Я столько наслышался о ваших отличных качествах... Я очень благодарен Петру Ильичу... Фонк. Я также с своей стороны весьма рад. (Кланяется.) Мошкин. О, помилуйте-с!.. Небольшое молчание. Покорнейше прошу присесть... Все садятся. Опять воцаряется молчание. Фонк с достоинством оглядывает всю комнату. Мошкин, откашлявшись. Какая сегодня, можно сказать, приятнейшая погода! Холодно немножко, а впрочем, очень приятно. Фонк. Да; сегодня холодно. Мошкин. Та-ак-с. (Вилицкому чрезвычайно мягким голосом.) Что это тебя сегодня не было, Петруша? Здоров ты? Фонк делает едва заметное движение бровями при слове "тебя". Вилицкий. Слава богу. А что Марья Васильевна? Мошкин. Маша здорова... Гм. (Фонку.) Изволили сегодня гулять-с? Фонк. Да, я прошелся раза два по Невскому. Мошкин. Весьма приятная прогулка; такое все благовидное общество; ну, песочек тоже по тротуарам... магазины... все это очень удобно. (Помолчав немного.) Можно сказать, Петербург - первейшая столица мира сего. Фонк. Петербург прекрасный город. Мошкин (не без робости). Ведь за границей-с... ничего подобного не имеется? Фонк. Я думаю, ничего. Мошкин. Вот особенно когда Исакий будет окончен; вот уже тогда точно.
... When they come back their talk is rather more animated. One of their topics is always brass-banding, for they are both instrumentalists; but they also discuss current affairs, the state of the country and the often uncertain business of earning a living. My father's friend is a carpenter, my father himself, a coalminer.
When it's time for their return the kettle will be put on, and a cake and perhaps the remains of a stand pie brought out again; what is left from high tea. At this time in my life, high tea is my favourite meal. My mother despairs of making me eat a 'proper dinner'. Roast beef and pork are of interest to me only as providers of dripping for spreading on bread - mucky fat. While I love being taken into tea-shops on trips to Leeds and Bradford, the only hot food I relish is fried fish and chips, and even when I come to enjoy many dishes from many cuisines - from England, France and Italy, from Greece, Turkey, India and China - there will still be a special salivatory anticipation in a parcel of fish and chips fried by someone who knows to a nicety the temperature of his fat and who can mix batter that will coat a portion of flaky haddock with a crisp, airy lightness.
I can locate the warm heart of my childhood in the big family parties that my grandparents held at Christmas. How many there were I can't now say, and perhaps one very successful one, with a score or more relatives crammed into the small cottage, has left its happiness like a stain on my memory ever since. My mother's family were no strangers to rancour and bitterness: they bore lingering grudges against their own, and I recall that one of my aunts refused to speak to my mother for years. But none of that marred my pleasure in those get-togethers when, in the roasting heat of two huge fires, the square table in one room would be laden with all the good things of high tea, and games in the other would reduce the womenfolk and the children to helpless laughter. In that room also I would see my first dead body when my grandfather lay in his open coffin.
My mother's thrift was a powerful factor in keeping us afloat, and other people's deprivation could sometimes surprise even her...
