В "Голосе" они пишутся в восемь, в десять, в двенадцать и даже тринадцать столбцов. Итак, вот сколько надо здесь истратить столбцов, чтобы заставить уважать себя...
В этих сонных городках Канзаса человеческая жизнь часто ни с того ни с сего становится тяжелой и безотрадной. Почему так получается, никто не знает...
Панорамы, никогда не попадавшие в объективы фотографов туристов, «знойные» аллеи вдали от «горячих» кварталов, безвестные смешные закоулки, будничные улицы, о которых можно мечтать в изгна..
Аркадий Сергеич Иcлaeв, богатый помещик, 36 лет. Haтaлья Пeтpoвнa, жена его, 29 лет Коля, сын их, 10 лет Верочка, воспитанница, 17 лет Анна Семеновна Ислаева, мать Ислаева, 58 лет. Лизавета Богдановна, компаньонка, 37 лет Шааф, немец-гувернер, 45 лет Михаила Александрович Ракитин, друг дома, 30 лет. Алексей Николаевич Беляев, студент, учитель Коли, 21 года. Афанасий Иванович Большинцов, сосед, 48 лет. Игнатий Ильич Шпигельский, доктор, 40 лет. Матвей, слуга, 40 лет Катя, служанка, 20 лет Действие происходит в имении Ислаева в начале сороковых годов Между 1 и 2, 2 и 3, 4 и 5 действиями проходит по дню.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Театр представляет гостиную Направо карточный стол и дверь в кабинет, прямо дверь в залу, налево два окна и круглый стол По углам диваны За карточным столом Анна Семеновна, Лизавета Богдановна и Шааф играют в преферанс; у круглого стола сидят Наталья Петровна и Ракитин Наталья Петровна вышивает по канве, у Ракитина в руках книга Стенные часы показывают три часа. Шааф. Ф червех. Анна Семеновна. Опять? Да ты нас, батюшка, эдак совсем заиграешь. Шааф (флегматически). Фоземь ф червех. Анна Семеновна (Лизавете Богдановне). Каков! С ним играть нельзя Лизавета Богдановна улыбается Наталья Петровна (Ракитину) Что ж вы перестали? Читайте. Ракитин (медленно поднимая книгу) "Monte-Cristo se redressa haletant..." Наталья Петровна, вас это занимает? Наталья Петровна. Нисколько. Ракитин. Для чего же мы читаем? Наталья Петровна. А вот для чего На днях мне одна дама говорила: "Вы не читали Монте-Кристо? Ах, прочтите- это прелесть". Я ничего ей не отвечала тогда, а теперь могу ей сказать, что читала и никакой прелести не нашла Р а к и т и н. Ну да, Если вы теперь уже успели убедиться... Наталья Петровна. Ах, какой вы ленивый! Ракитин. Я готов, помилуйте... (Отыскав место, где остановился ) Se redressa haletant, et... 2 Наталья Петровна (сама перебивая его). Видели вы Аркадия сегодня? 1 Монте Кристо вскочил, прерывисто дыша (франц ) 2 Вскочил, прерывисто дыша, и (франц ) Ракитин. Я с ним встретился на плотине... Ее у вас чинят. Он объяснял что-то рабочим и для большей ясности вошел в песок по колена. Наталья Петровна. Он за все принимается с слишком большим жаром... слишком старается. Это недостаток. Как вы думаете? Ракитин. Я с вами согласен. Наталья Петровна. Как это скучно!.. Вы всегда со мною согласны. Читайте. Ракитин. А! стало быть, вы хотите, чтобы я с вами спорил... Извольте. Наталья Петровна. Я хочу... Я хочу!.. Я хочу, чтоб вы хотели... Читайте, говорят вам.
... Творец всегда изображается в творении и часто — против воли своей. Тщетно думает лицемер обмануть читателей и под златою одеждою пышных слов сокрыть железное сердце; тщетно говорит нам о милосердии, сострадании, добродетели! Все восклицания его холодны, без души, без жизии; и никогда питательное, эфирное пламя не польется из его творений в нежную душу читателя.
Если бы небо наделило какого-нибудь изверга великими дарованиями славного Аруэта {Защитник и покровитель невинных, благодетель Каласовой фамилии, благодетель всех фернейских жителей имел, конечно, не злое сердце.}, то, вместо прекрасной "Заиры", написал бы он карикатуру "Заиры". Чистейший целебный нектар в нечистом сосуде делается противным, ядовитым питием.
Когда ты хочешь писать портрет свой, то посмотрись прежде в верное зеркало: может ли быть лицо твое предметом искусства, которое должно заниматься одним изящным, изображать красоту, гармонию и распространять в области чувствительного приятные впечатления? Если творческая натура произвела тебя в час небрежения или в минуту раздора своего с красотою: то будь благоразумен, не безобразь художниковой кисти, — оставь свое намерение. Ты берешься за перо и хочешь быть автором: спроси же у самого себя, наедине, без свидетелей, искренно: каков я? ибо ты хочешь писать портрет души и сердца своего.
Ужели думаете вы, что Геснер мог бы столь прелестно изображать невинность и добродушие пастухов и пастушек, если бы сии любезные черты были чужды собственному его сердцу?
Ты хочешь быть автором: читай историю несчастий рода человеческого — и если сердце твое не обольется кровию, оставь перо, — или оно изобразит нам хладную мрачность души твоей.
Но если всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему открыт путь во чувствительную грудь твою; если душа твоя может возвыситься до страсти к добру, может питать в себе святое, никакими сферами не ограниченное желание всеобщего блага: тогда смело призывай богинь парнасских — они пройдут мимо великолепных чертогов и посетят твою смиренную хижину — ты не будешь бесполезным писателем — и никто из добрых не взглянет сухими глазами на твою могилу...
