я вправо спускается с горы и оканчивается круглой угловой башнею, покрытой, как чешуею, зелеными черепицами; немного левее этой башни являются бесчисленные куполы церкви Василия Блаженного,..
Тогда он с двоюродным братом своим, Владимиром Андреевичем, заключил [в 1364 г.] договор, выгодный для обоих. Митрополит Алексий был свидетелем и держа..
«Путешествие по святым местам русским», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Открытые письма», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Записки общественного назначения», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«По поводу "Отцов и детей"», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Вильгельм Телль, драматическое представление в пяти действиях. Соч. Шиллера», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Фауст, трагедия, соч. Гёте. Перевод первой и изложение второй части. М.Вронченко», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Тургенев Иван Сергеевич
СМЕРТЬ ЛЯПУНОВА. Драма в пяти действиях в прозе. Соч. С. А. Гедеонова. Санкт-Петербург. 1846. В тип. императорской Академии наук. В 8-ю д. л., 115 стр.
В нынешнем году на Большом театре давали оперу г-на Николаи "Il Templario" {"Тамплиер" (Рыцарь храма — итал.).}, которая довольно понравилась публике, несмотря на совершенное отсутствие творческого дара, самобытности, несмотря на бесчисленные подражания. В авторе заметна была ловкость, образованность, музыкальная начитанность, если можно так выразиться; он не впал ни в одну грубую ошибку... Точно такими же достоинствами отличается драма г-на Гедеонова, о которой мы обещали поговорить на досуге, разбирая третий том "Новоселья", где она напечатана. Исполняем теперь это обещание тем охотнее, что в прошлом месяце появилось мало беллетристических произведений, на которые стоило бы обратить особенное внимание.
Драматическое искусство, как и вообще все искусства и художества, занесено было в Россию извне, но благодаря нашей благодатной почве принялось и пустило корни. Театр у нас уже упрочил за собой сочувствие и любовь народную; потребность созерцания собственной жизни возбуждена в русских — от высших до низших слоев общества; но до сих пор не явилось таланта, который бы сумел дать нашей сцене необходимую ширину и полноту. Мы не станем повторять уже не раз высказанные на страницах "Отечественных записок" мнения о Фонвизине, Грибоедове и Гоголе: читатели знают, почему первые два не могли создать у нас театра; что же касается до Гоголя, то он сделал всё, что возможно сделать первому начинателю, одинокому гениальному дарованию: он проложил, он указал дорогу, по которой со временем пойдет наша драматическая литература; но театр есть самое непосредственное произведение целого общества, целого быта, а гениальный человек все-таки один. Семена, посеянные Гоголем,— мы в этом уверены,— безмолвно зреют теперь во многих умах, во многих дарованиях; придет время — и молодой лесок вырастет около одинокого дуба... Десять лет прошло со времени появления "Ревизора"; правда, в течение этого времени мы на русской сцене не видели ни одного произведения, которое можно было бы причислить к гоголевской школе (хотя влияние Гоголя уже заметно во многих), но изумительная перемена совершилась с тех пор в нашем сознании, в наших потребностях.
История искусства и литературы у нас на Руси замечательна своим особенным, двойственным развитием. Мы начинаем с подражания чужеземным образцам; люди с талантом чисто внешним, говорливые и деятельные, представляют в своих произведениях, лишенных всякой живой связи с народом, одни лишь отражения чужого таланта, чужой мысли — что им не мешает самодовольно толковать об оригинальности, о народности; их современники, увлеченные весьма простительным тщеславием, называют их великими писателями, великими художниками, ставят наравне с известными именами...
... Выслушав стремительные объяснения Гольца, мать Луизы сперва
ограничилась вежливо сухим и решительным отказом, но когда Гольц, ссылаясь
на обещания, данные ему Александром Андреевичем, стал говорить, что так
нельзя делать, что это недобросовестно, она, высказав все неприличие его
поступков, попросила его оставить комнату и не являться более в их дом.
Услыша эти речи, Гольц вскочил со стула и, тыча пальцем вниз, закричал во
все горло по-немецки: "Хорошо, gnadige Frau {милостивая государыня (нем.).},
я ухожу, но я говорю, она должна быть и будет моею во что бы то ни стало! Es
muss biegen oder Brechen" {Не добром, так силой (нем.).}. С этими словами он
скрылся в аптеку и, хлопнув дверью, вышел на улицу. Вернувшись в комнату,
мать застала Луизу дрожащую всем телом и рыдающую над пяльцами.
- Ты подслушивала? - спросила она дочь.
- Нет, maman, я не вставала с места, но он так громко кричал, что я
слышала последние слова.
- Это все я виновата! - воскликнула мать. - Я всегда была против этих
выездов. Это меня сбили с толку. Бедной и порядочной девушке выезжать на эти
балы даже непристойно. Точно константинопольский базар. Успокойся, перестань
плакать, - теперь все пойдет хорошо. Я одна виновата, и верь, мне больнее,
чем тебе.
В ту же зиму, простудившись на уроках, г-жа Зальман слегла в горячке.
Крупинки не помогли. Через две недели ее не стало. На похоронах Луизу нельзя
было оторвать от гроба матери. Она едва не помешалась от горя. Что касается
до Александра Андреевича, то со смерти жены он совсем отбился от дому.
Молодая, неопытная девушка, как не вполне оперившаяся птичка, сиротливо
жалась по углам опустелой квартиры. Между тем Гольц, услыхав о смерти
матери, стал снова появляться в аптеке. В такие минуты девушка просто
запирала двери на ключ и, рыдая, на коленях молилась богу и призывала на
помощь безответную тень матери. Ее нельзя было узнать...
